Юность Пятнадцать лет. Переломный момент. Юноша и романтик. Стоишь натянуто, как монумент, И млеешь, увидев бантик. Книги и мячик на задний план, Мысли уносятся в вечер, И чудится ситцевый сарафан И загорелые плечи. В парке исхожены наизусть Самые тёмные маршруты, А там, где сиреневый куст, Блаженные были минуты. Лукаво подмигивал диск Над бахромою Сокольник, Где шёл на любовный риск Розовощёкий школьник. Институт С волненьем большим ощутил Билет студенческий в кармане И приложил немало сил, Чтобы постигнуть бездну знаний. Я даже лекции писал И был участником экскурсий. На семинарах выступал… Но это всё на первом курсе. Я изучал предметов воз — От математики до права. Но занимал один вопрос: Скорей бы кончить, право… И вот конец златым годам. Диплом получен, курс окончен. Вперёд за счастьем по пятам Рванулся я, подобно гончей. И далее вскоре работа в конторе Мечтал, как и все, я о том, Что буду великим, быть может, Таким, как, ну, скажем, Ньютон Иль кто из других помоложе. Мечты наизнанку!.. И вот В обычной конторе, средь шума и гама, Образованный идиот Выводит цифры упрямо. А рядом кипит человечий вулкан, Извергая лаву последнейших сплетен: Кто ходит с кем в ресторан И у кого какие дети… И целый день я сижу среди них В этом бумажном гвалте… Неодобрительно смотрит на стих Её Величество Главный Бухгалтер. Вместо эпилога Профессор, не выдержав мой рассказ, Забрызгал слюной и пеной, Воскликнул: «А ну, прекратите сейчас, Нельзя быть таким откровенным…» 22–27 сентября 1957 г. Школьные стихотворцы
Конец 40-х – начало 50-х – пора юности моего поколения. И школьники того поколения разительно отличались от нынешнего продвинутого поколения. После тягот войны: бомбёжки, эвакуация, скудное существование, недоедание, донашивали обноски. Но, тем не менее, радость жизни, громадный интерес к книге, кино, на парковых площадках всюду танцы, постоянные увлечения и, конечно, стихи. Они были на слуху. Читали мастеров, сочиняли сами. По рукам учеников 554-й школы ходили немудрёные вирши какого-то мальчика Миши (фамилию начисто забыл) о школьном вечере: Суббота, суббота – весёлое время! Портфели и сумки, забытые всеми. Избавлены лица от сплина и скуки, Забыты все учебные муки. … Прочь Новгородское старое вече, Пора собираться и в школу на вечер. Там будут девчонки и будут там танцы. Открыты для всех небывалые шансы Обнять и прижать – благодать, да и только. Скорее бы вечер, во сколько, во сколько? А какая судьба была у этого Миши? Не знаю, он был не из нашего класса. А вот Игорь Шмыглевский – наш. Будущий блистательный математик, он тоже увлекался стихами в школьную пору, и все они были пессимистические и мрачные. Одно из них хранится в моём архиве: Старая, дырявая галоша, Столько лет мы шлёпаем по лужам. Сколько раз под непосильной ношей Ты, как говорят, просила кушать. Долго я по улицам слонялся, На тебя отыскивал похожих. Твой напарник где-то затерялся, Развалился на ходу, быть может. С видом кислым и обледенелым, Снегом занесённые до точки, Мы плетёмся по дороге белой, Сочиняя пошленькие строчки… По мрачности восприятия действительности в те годы мы были похожи. И ещё Шмыглевский: «Мы – акробаты, танцуем на фразе, / Просим подлить вина…» Н-да. Шмыглевский ушёл из жизни рано, отринув поэзию и погрузившись с головой в математику. А вот из соседнего класса Андрей Вознесенский (в те годы я с ним не общался), ощутив в себе поэтический дар, тут же подался к великому учителю Пастернаку. Со временем сам стал знаменитым поэтом. «Миллион, миллион алых роз!..» Пока я блуждал по журналистским тропам, прежде чем выйти на литературную дорогу, Андрей сразу определил себя как поэта, его первые сборники «Мозаика» и «Парабола» вышли в 1960 году, когда ему было 27 лет. А я издал первую книгу в 62 года («Поздняя ягода», как её определил Вознесенский). А второй Андрей в моей жизни, после Тарковского, с каждой новой книгой становился всё более популярным и кумирней. Что ни стих, то эпатаж. А как он заклеймил мещан-обывателей, всех Букашкиных в сборнике «Антимиры»: Я сплю с окошками открытыми, А где-то свищет звездопад, И небоскрёбы сталактитами На брюхе глобуса висят. И подо мной вниз головой, Вонзившись вилкой в шар земной, Беспечный, милый мотылёк, Живёшь ты, мой антимирок… Антимиры, Треугольные груши и далее по широкому проспекту фантазий Андрея Вознесенского.
* * * Ну, а теперь вернёмся к стихам Ю. Б. «Проходят дни густой лиловой тенью…» Проходят дни густой лиловой тенью, Летят на крыльях звонкой тишины. Пришёл, уснул под гроба чёрной сенью, Увидел сероскучной жизни сны. Увидел и сверкающие дали, И золотились огненно слова, Когда меня богини прогоняли И разносилась жёлтая молва. Фарфоровые куклы танцевали В ажуре тёмно-синих огоньков, Муаровые им ленты подавали Немые слуги маленьких царьков. Сверкали страсти – огненные змеи, Звенели мысли в розовом чаду, И уходили вдаль уставшие аллеи, В которых я твою любовь краду. В печальном шёпоте страданий, Окутанные синей пеленой, Судьба мне подарила на прощанье Эдельвейс, оплаканный тобой… 30 ноября 1949 г. |
