Вот теперь он был по-настоящему зол. Не вчера, когда говорил о поражении, пытках и предательстве. Сейчас и здесь.

– Вы об…

– Об атланте. Светоносном. Люцифере. Да хоть горшком его называйте. Вот его я найду и выпущу наконец кишки. Я упустил этого гада на Сердолике, а следовало прикончить его еще тогда.

Я снова замотал головой, как подраненный идал.

– Варгас, я не понимаю. Он, конечно, причинил вам боль, чуть не убил вашу женщину и вашего брата… но ведь он и подарил вам это могущество.

– Ничего он мне не дарил…

Лицо Андрея перекосилось, и он наверняка кричал бы, если бы не волочившиеся впереди нас бог с ассасином. Сейчас он говорил негромко, но голос его звенел.

– Демон прятался во мне с самого детства, Гудвил. И ему было отлично, тихо, спокойно, он и не пытался вылезти на поверхность. Не вылез бы, если бы атлант не захотел меня убить, если бы чертов ублюдок в пустыне не сунул мне в руки Исток… Включите голову, Том. Зачем ему это? Он прятался в мече. Он прятался и во мне. Ему еще десять тысячелетий никого бы не видеть и не знать. Он нашел мальчишку с бездонным колодцем…

Тут он снова тихо и неприятно рассмеялся.

– В колодце с колодцем, какой каламбур. Тот Андрей был славным пареньком с огромным Даром. Даром вызывать страдания и питаться ими, а Андрасу только того и надо было. Демоны жрут гаввах. Он сидел во мне, посасывал свою ману и ничего не хотел. Может, у него даже была депрессия…

Глаза Варгаса так яростно блестели, что казалось, лучи пламени вырвутся сейчас из них и спалят горный склон до самого скального основания. Я вспомнил о своем вчерашнем желании прибегнуть к услугам психиатра и очень пожалел, что в этом мире их, кажется, не водится.

– Но этим двум кретинам – я не о тех, что бредут впереди, – непременно надо было его пробудить, – все еще бушевал Андрей. – И я не могу корить беднягу Андраса. Он же просто хотел помочь своему вместилищу, своим ножнам…

Я перевел взгляд на меч за его спиной. Что-то в моем мозгу начало проясняться и складываться, и, видимо, это отразилось у меня на лице, потому что Варгас осклабился.

– Наконец-то до вас дошло. Ему не нужны ножны, потому что его ножны теперь – это я.

Тут он резко замолчал и, пришпорив идала, за несколько секунд поравнялся с ковыляющими впереди героями. А я так и остался мешком сидеть на своем кауром, отвесив челюсть, потому что мой мир – уже в который раз за последние несколько месяцев – опять перевернулся с ног на голову.

Афродита ненавидит несколько вещей. Во-первых, она ненавидит, когда ее называют Астартой – потому что это имя уже занято ее вечным соперником-двойником, совершенно мерзкой, по мнению Пенорожденной, сущностью. Что за извращение совместить в себе два лица, Лик Любви и Лик Войны? Во-вторых, она ненавидит смотреться в зеркало. Будучи дочерью Урана, она самая старшая из нынешнего поколения олимпийцев и приходится Громовержцу теткой. А вдруг предательское стекло ее выдаст? Вдруг на вечно юном капризном личике проступят морщины, утратят пышность, густоту и здоровый блеск волосы, отвиснут груди, вдруг стан ее согнется, как у дряхлой карги? Нестерпимая мысль, но смотреться приходится ежечасно, надо же поддерживать себя в форме. Также она ненавидит свою двоюродную внучку, Афину Промахос. Разумеется, не потому, что та красивей ее. Что красивого в совиной башке? Да и человеческая выглядит довольно потасканной, меж бровей пролегли жесткие вертикальные морщины… Мерзость, мерзость для столь молодой еще женщины. Афродита ненавидит плоды манго на завтрак – никогда не умела их чистить. Ненавидит вчерашний нектар. Ненавидит свою вечную девственность – тут либо ори от боли при каждом совокуплении, либо не мойся. Ненавидит передачи о пластических операциях. Если вдуматься, она ненавидит практически все, но сильней всего – Астарота/Астарту. Еще и потому, что у соперницы, и это при ее-то декларируемом мужском превосходстве, был сын, даже двое красавцев-сыновей, если считать приемного. Афродите в этом плане похвастаться было нечем. Эрот? Этот был годен только палить во все стороны из лука, не думая о последствиях. Вдобавок он сгинул страшной зимой Фимбул, сгинул в том числе и потому, что знал слишком много тайн своей матери. Например, тот прелестный случай, когда мальчишка пробил одной стрелой сердце полудемона и княжны Альфхейма, и все по ее, Афродиты, наущению… Ее маленькая месть, обернувшаяся большой, невероятной удачей. Что ж, Эрот покинул сей мир, как ни прискорбно. Крылышки замерзли, всей птичке пропасть. Деймос и Фобос? Увольте, это же просто глыбы безжизненного камня, вращающиеся в космической пустоте далеко под Эмпиреями. Гермафродит жалкий извращенец, Приап – урод с вечно стоящим членом, и так до бесконечности. Никто из них не стал бы защищать ее или оплакивать ее кончину, если уж на то пошло.

При мысли о кончине губы богини раздвигаются в улыбке, которую большинство мужчин нашли бы манящей, а большинство женщин – отталкивающей. Интересно, что думал об ее улыбке проклятый Астарот/Астарта? Вспоминал ли в свой смертный час? Сожалел ли, что остался единственным, кто не поддался ее чарам? Впрочем, нет, не единственным, еще этот его заносчивый младший сынок – хотя за него она даже не принималась еще по-настоящему… Ах, как, наверное, владетель Ашшура кипел в душе, когда мальчишка вручил ему ту четвертинку золотого яблока. Он так гордился своей мужественностью, так цеплялся за нее, и тут на тебе – «Прекраснейшая»! Да, это был невероятно изящный ход, это она – обычно не слишком богатая на выдумки – прямо отлично придумала. Как хорошо, что то яблоко завалялось с незапамятных времен… Но, конечно, вторая задуманная ею комбинация, со стрелой малыша Амура, была намного, намного изящней, а третья будет лучше их всех. Здесь даже не требуется ни яблок, ни стрел – просто подвигать золотые и черные фигурки на доске для игры в пельтасту, которой время от времени тешились олимпийцы в Дионе. Пламя войны само охватит и мир людей, и эфирные слои, а там, где война, там царство ее супруга и господина. Бездна и Эмпиреи уже так давно рвутся к этой новой войне, что сдвинь один камешек, одну легко вооруженную фигурку, и нарушится шаткое равновесие…

Киприда заливается негромким мелодичным смехом, очень волнующим, если, конечно, вы цените подобные вещи. Ажурная морская раковина на ее туалетном столике тихо брякает, словно от удара волны. Богиня подносит ее к уху и слышит следующее:

«Κύπριδα Πεννορρόδη, ἡ ταπεινοτάτη σὴ δούλη Σουφία ἀγγέλλει. Ὁ Πολεμιστής πάλιν ἐπὶ τῷ Δεσπότῃ. ἐρευνᾷ τὴν ἀφανισationν τῆς Ἰννάνας. Ὁ Δεσπότης ὑποσύρει αὐτὸν κύκλῳ, ὥσπερ τὸν κριὸν ἐν τῇ ὑποταγῇ, ἀλλὰ οὐ δύναμαι ὠμολογῆσαι ὅτι ὁ Πολεμιστὴς πιστεύει τοῖς λόγοις αὐτοῦ…»

Будильник затрезвонил. Мардук, как и каждое утро, просунул пальцы в злокозненное устройство, омрачающее утреннюю улицу Молитвенных Песнопений и атмосферу конкретно его, Мардука, жилища омерзительным звоном, вырвал оттуда гомункулуса и швырнул через всю спальню в дальний угол. Миниатюрный человечек с билом, которым он молотил по встроенному в будильник медному гонгу, с ругательствами встал на ноги и пустился в долгий путь, чтобы вечером вновь оказаться в своем священном механизме, немного вздремнуть и следующим утром отправиться в новый полет.