– Избавь меня от своих гнусных откровений.

– Почему же? Старый папочка желает исповедаться в грехах юности, – паясничая, восклицает Бельфегор. – Так что послушай. Мальчишка вернулся из Миров Смерти. Я-то полагал, что он сгинул и никакой пользы от него больше не будет, но он вернулся и пользу еще принесет. Я уничтожу олимпийцев и их жалких прихвостней, Абигор, и ты мне в этом поможешь – иначе судьба Андраса покажется тебе беззаботной прогулкой по цветущим садам Элизиума.

Если у меня и оставались иллюзии насчет того, что легионы – это какая-то метафора, попытка объяснить очередное не поддающееся осмыслению явление, то довольно скоро я их лишился. Легионы были легионами, в каждом – десять тысяч разноранговых бесов, от рядовых до легатов, и все они подчинялись Андрею. Точнее, они были его частью, как теперь – вынужден признаться – в большой мере и я сам. Еще точнее, он состоял из этих легионов, так что «собраться» в данном случае буквально значило – собраться воедино. Вообще мне следует избавиться от такого ненужного и тормозящего работу рассудка качества, как изумление. Я изумлен. Я крайне обескуражен. Я поставлен в тупик. Что вообще это должно означать? Еще несколько недель назад, если бы мне сказали, что вон тот старик вчера был камнем, а завтра станет рыбой и будет летать по небу, я бы отправил утверждающего это человека к психиатру. Сегодня бы просто пожал плечами. Это не значит, что вселенная маркграфа Андраса лишена порядка и в ней царят безумие и хаос. В каком-то смысле она намного более упорядочена, чем наша. Но не буду слишком забегать вперед.

Начнем с Храма. Он называется Равнинным, хотя расположен в горах. По сути, он и есть красноватая гора из крошащейся сухой породы, изъеденная пещерами, переходами и залами. Залы пахнут сандалом и ладаном, хотя в этой земле нет ни ладана, ни сандала, и травы, тлеющие в бронзовых курильницах, мне незнакомы. Коридоры сплетаются, разветвляются, отходят в стороны и вниз под разными углами, и везде этот одинаковый камень цвета обожженной глины. Не запутаться в лабиринте нельзя, но, запутавшись, нельзя не найти выход, потому что все переходы ведут только туда, куда тебе нужно попасть.

Сейчас мне, похоже, нужно попасть на верхнюю наблюдательную площадку. Я поднимаюсь по истершимся за тысячелетия ступеням, то ли искусственного, то ли природного происхождения, и, пригнув голову, вхожу в узкую арку проема. Из арки бьет свет. Это хорошо. За аркой находится одна из обзорных площадок, и в последние дни я полюбил встречать здесь рассветы. Я не поклонник ранних пробуждений, никогда им не был, но сейчас мое поведение объяснить очень просто – ни в каком мире, ни в каком чудесном сне или даже галлюцинации я не видел рассветов подобной, уникальной красоты. Небо изгибается над моей головой, как огромный пузырь всех цветов побежалости, и краски сменяют друг друга ежесекундно: золото, медь, янтарь, бронза, киноварь, сапфир и изумруд, кровь, мед, винный камень и черный как ночь бархат, и такие цвета, названий которым нет в человеческих языках. Не все рассветы тут так прекрасны, но подобное случается часто. Андрей объяснил мне, что это определяется близостью к Бездне и Эмпиреям. Чем ближе, тем диковинней краски, а Храм, хоть и является нейтральной землей, расположен к ним достаточно близко. Бездна и Эмпиреи, два Великих Аттрактора этой… вселенной, реальности, этих измерений? Все устремляется к ним. Услышав это, я тут же задумался, а не происходит ли что-то похожее и в нашем мире, но в результате своих размышлений заработал только головную боль.

Теперь о Храме. Как я уже говорил, Равнинный Храм – нейтральная земля. И демоны, и боги (и, конечно же, обычные смертные) могут вступить на его территорию, но не могут развязывать на ней войны. Насилие здесь нельзя совершить чисто физически. Поначалу я думал, это потому, что в Храме не работает никакая магия, кроме магии этого места (неправильно называть естественные законы здешнего мира, применимые к сверхчеловеческим существам, магией, но я пока не могу подобрать лучшего слова), однако вскоре понял, что это не так.

Служители Храма практически незаметны. Сперва мне казалось, что он населен призраками, видимыми только в сумерках, этими фигурами в широких арабских плащах с капюшонами, которые то появляются, то исчезают снова, когда идешь по его коридорам, и зажигают светильники, и снабжают нас водой и пищей, но стараются минимизировать общение и свое присутствие. Оказалось, что и тут я ошибался. Мы были не единственными беглецами, нашедшими здесь убежище, потому что на второй или на третий день я увидел детей.

В то утро мне показалось, что я заблудился. Я шел на наблюдательную площадку полюбоваться рассветом и поговорить, если получится, с Андреем – он тоже появлялся там довольно часто, для встреч с шонхором и для наблюдения за собственным войском, устроившим сбор в долине. Внизу теперь горят костры, пестреют палатки, то тут, то там выстраиваются ровные черные четырехугольники, и кипит какая-то своя сосредоточенная жизнь. Когда я впервые увидел их, то спросил Варгаса, не желает ли он присоединиться к бесовским легионам. Тот пожал плечами и заявил, что непременно сделает это, но позже, а пока они отлично справляются и без него. Я задал вопрос, а как они вообще узнали о возвращении хозяина, что изрядно его посмешило. Сейчас мне самому смешно. Откуда вы знаете, что у вас вновь начало биться сердце? Откуда понимаете, что вчера еще были мертвы, что вас вообще никогда не существовало, а сегодня живы? Вот оттуда. Я сам тянулся к нему, как железная стружка к магниту или как капля масла в супе сливается с другими каплями, образуя одно большое пятно. Я находил его почти всегда, когда он хотел быть найденным, и мы говорили – под золотыми, смарагдовыми и алыми, под черными и фиолетовыми рассветами этого мира.

Итак, я поднимался на свой скальный карниз, но, как показалось мне, заблудился. Я битых часа два петлял по коридорам, переходам и лестницам, то вверх, то вниз, то в сплошной толще горы, то выходя на участки, где сверху открывалось небо и били отвесные столбы солнечного света. А потом я вышел… лучше всего называть это детской площадкой. В скале напротив того места, где я стоял, открывалось большое округлое отверстие, то ли ход, то ли лаз. Вниз вел узкий каменный желоб, обрывавшийся в пустоту, и лишь ярдах в пяти под ним был покрытый песком ровный пятачок, выемка в теле утеса. Поначалу я услышал смех. Детский смех. Решив, что схожу с ума и у меня слуховые галлюцинации, я все же поспешил на звук и, свернув за очередной угол, увидел детей. С моей стороны был высокий проем, в рост человека, под ним резкий обрыв и вид на эту площадку и желоб. По желобу скатывались дети. Все как на подбор тощие, чумазые и оборванные, в каких-то гнусных обносках, но чрезвычайно веселые. В первую секунду я замер, а потом заорал по-английски: «Прекратите, вы разобьетесь!» Уж конечно, по всем законам физики они должны были разбиться, рухнув на камни и песок с высоты двухэтажного дома. Но потом я присмотрелся и отвесил челюсть. Пролетев по желобу, дети на пару секунд зависали в пустоте под ним, а потом легко и плавно, как осенние листья, планировали на песчаный пятачок. Будто они ничего не весили или будто законы гравитации здесь были нарушены (я сам, кстати, так и не решился проверить, да и задница моя, не то чтобы слишком упитанная, не влезла бы в эту странную горку). Увидев меня и услышав крик, дети порскнули во все стороны и мгновенно исчезли. Но потом я не раз возвращался туда, и мы подружились – ведь любопытство в малышах сильнее страха. Взрослых, их родителей, я так ни разу и не встретил, хотя они были где-то здесь, люди и, возможно, нелюди, жертвы войн и стихийных бедствий, все, кто искал и находил убежище в Равнинном Храме.

В это же время я начал постигать основы… не нахожу другого слова, пусть будет «магия». И одно связано с другим.

На следующий день я снова пришел туда. Все равно мне нечего было делать – снаружи царила невыносимая дневная жара, воздух над горами дрожал и плавился, а Варгас, по обыкновению, парил в небе с шонхором и меня с собой не приглашал. Я прихватил с собой сладости, что-то вроде сушеного инжира и фиников, которыми нас здесь потчевали как особо почетных гостей. Дети боялись уже меньше. С грехом пополам я сполз по скале на песчаную площадку, и они окружили меня, загомонили, стали трогать мою одежду. Их языка я не понимал, и психических способностей мне не хватало – очень сложно читать мысли маленьких детей, даже в нашем привычном мире. Я раздал угощения и попытался их осмотреть, потому что многие выглядели нездоровыми. Почти все грязные, истощенные, некоторые со следами болезней, химическими и радиоактивными ожогами, некоторые с ранними признаками рахита и хронических кишечных инфекций. Больше всего им нужна была еда, уход и особенно витамины, но все свои я раздал еще на Опале.