Далее Мардук с кряхтением встал, избавился от не первой свежести ночной сорочки, сделал несколько махов руками, обтерся прохладной водой (горячую опять отключили) и выглянул в окно. Городские улицы уже почти привели в порядок после недавних волнений черни. Солнце вставало над медно-золотыми, черепичными и асфальтового цвета крышами, огромное солнце Нью-Вавилона. Мардук с наслаждением вдохнул воздух раннего утра. Он обожал эту смесь запахов – мазут, мирра, корица от свежей выпечки, шафран, кровь, пот, сперма, дерьмо и, конечно же, тяжелый запах ила и речной грязи. Так пах его город. Он не понимал приятелей, постоянных корреспондентов городских каналов и изданий, которые приобрели шикарные виллы в предместьях – видимо, чтобы каждое утро дышать сеном и навозом. Как они могли жить без запаха Нью-Вавилона, его перегруженных, забитых повозками, паланкинами и автомобилями улиц, без его чадного неба, по ночам отражавшего всю ярость городских огней, все сияние храмовых семисвечников? Нет, это просто невозможно. Сам он провел в Нью-Вавилоне всю жизнь и собирался упокоиться здесь в семейном склепе, предварительно хорошенько обмазавшись кровью и медом.

Впрочем, это еще не скоро. Мардук посмотрелся в зеркало и остался доволен – крепкий еще, приятной упитанности мужчина лет сорока с сексуальной трехдневной щетиной (на самом деле у цирюльников уже неделю была забастовка, как раз из-за отсутствия горячей воды и страховки от гнева недовольных клиентов). На груди его, среди буйных зарослей – куда более пышных, чем на голове, потому что к тридцати годам журналист начал плешиветь, – болтался солнечный щит, символ его забытого божества.

По легенде, с которой до своих последних дней носились родители, их род происходил от самого верховного бога, и они были гражданами еще того, первого Вавилона. Чушь, конечно. Скорее, отдаленные предки Мардука двести лет прятались по бомбоубежищам, спасаясь от остаточной радиации, деградируя, рожая хилых, не видевших солнца детей, предаваясь каннибализму и совершая набеги на соседей. Журналиста забавляло то, что ядерную катастрофу связывали с исчезновением Астарота/Астарты – уж хотя бы новое человечество могло быть чуть сознательней и не переваливать свои грехи на демонов и богов, – а также и то, что все это непотребство их предшественников деликатно именовали зимой Фимбул. Самое подходящее название для техногенной катастрофы. Но так или иначе, все миновало, в том числе и период полураспада цезия, стронция и прочей радиоактивной дряни. Люди выползли из нор и вновь основали великий Город, город тысячи храмов, город ста языков.

Семья Пьецух зачем-то сохраняла верность Мардуку-божеству и даже совершала моления в его святилище, Эсагиле, расположенном в не самом благополучном районе Нью-Вавилона. Мардук помнил, что, когда они с матерью и младшим братом направлялись туда в детстве, для охраны приходилось нанимать големов. Их вера считалась среди жрецов Великой Троицы сколь бессмысленной, столь и безобидной и не подлежала запрету и гонениям в отличие от, например, шаманизма. Всякий знал, что с духами животных, стихий и мест можно связаться и что у шаманов есть реальная сила в отличие от адептов Мертвых Богов.

Как только родители упокоились, молиться в храме и справлять ритуалы мардуккейства Пьецух-младший перестал, однако сохранил эту подвеску как память о матери. Сейчас он привычно сжал ее в кулаке – не то чтобы прося Мертвого Бога о помощи в своем деле, какая помощь с того, кого нет уже много тысячелетий? – а просто наудачу.

– Разнесу этого сутягу, как Мардук-покровитель Тиамат, – проворчал он себе под нос.

Позитивные аффирмации всегда его подбадривали.

Понюхав подмышки (не пахло, спасибо обтираниям), Мардук Пьецух слегка окропил себя эссенцией сандала для мужественной ауры и снял с зарядки кристалл памяти. Кристалл мягко засветился полным зарядом.

– Дядюшка Энлиль, – обратился к нему журналист, – выдай мне пять крышесносных заголовков для сегодняшнего материала.

В кристалле действительно обитал дух его дяди. Старик раскошелился, возжелав эфирного бессмертия, однако не подозревал, что после его смерти племянник именно так будет распоряжаться доставшимся ему наследством.

– Отстань, Мара, дай поспать, – возмутился кристалл.

– Нет уж, давай поработай, а то оставлю без зарядки или вселю в собаку.

Кристалл, или дядя Энлиль, это уж как посмотреть, тяжко вздохнул и монотонно пробубнил:

1. «А кесарь-то поддельный!»;

2. «Двуликий демон, дух в изгнаньи»;

3. «Кто убил Астарота/Астарту?»;

4. «Зима Фимбул – факты и вымысел»;

5. «Возвращение блудного сына».

Мардук нахмурился. Дядюшка опять барахлил, пора отнести его к заклинателям для прочистки чакр.

– Какого сына? Я пишу о расследовании исчезновения Астарота/Астарты, да будет благословенно Его имя, и о подложных жертвоприношениях в Храме Ашшур. Сегодня я встречаюсь для интервью с обвинителем Синедриона, ведущим это дело. При чем тут сыновья?

Кристалл обиженно фыркнул.

– Молчи, олух. Я пообщался с тенью Психопомпа, пока стоял на зарядке. Он, конечно, полностью выжил из ума, но по-прежнему следит за новостями, и не только биржевыми. Так вот, приемный сынок Астарота/Астарты, да будет благословенно его имя как ничье другое, вернулся и был замечен в Равнинном Храме. Так поведал Долию один заслуживающий доверия гуль, который кормится в окрестностях Храма трупами тех, кто не дотянул до его священных земель.

Мардук чуть не выронил дядюшку на выложенный красивой керамической, но весьма твердой плиткой пол. Тут-то бы Энлилю и конец, однако не это сейчас беспокоило журналиста. Крышесносная новость! Впрочем, в Синедрионе уже наверняка в курсе. Почему его агент в Низшей Службе ничего не выведал, а если выведал, почему не сообщил? Неприятно предстать перед старым, да еще и мертвым дядькой полный игнорамусом.

Быстро закинув в рот остывшую за время разговора яичницу с пастрами – ну не мог он выскочить из дома голодным, – Мардук Пьецух сунул в «дипломат» чернильницу-самописку с пачкой папирусов, запасной кристалл, отполировал гнусный завтрак не менее гнусным кофе и бодро скатился по лестнице, вываливаясь в суету, звуки и запахи пробуждающегося города.

Гураб Фальварк славился многими деяниями и определенными чертами характера, но абсолютно точно – не склонностью к самоанализу. И все же в последние дни он необычно много копался в себе. Он пытался понять, почему так цепляется за свое клановое имя, имя Башни Ворона, из которой его с позором изгнали, а также почему его каждый раз передергивает при звуках имени прежнего. Отчасти эти раздумья были связаны и с Андрасом. Если в первый день, день молчаливого следования по ущелью, он еще сомневался, то сейчас был абсолютно уверен: тот, кто так легко, так позорно легко одолел их с Бальдром, обладает силой Андраса, воспоминаниями Андраса и даже отчасти его внешностью, хотя последнее имеет мало значения для богов и бессмертных. Он был похож, если сделать скидку на прошедшие почти двадцать столетий. И все же Вороньим Принцем он был в еще меньшей степени, чем Гураб Амротом.

Когда Гураб пытался воскресить в памяти образ давнего друга, побратима и неприятеля, первое, что приходило ему на ум, это цельность. Если Андрас ненавидел, то ненавидел всем сердцем. Если любил, то всей душой. Конечно, с годами подобная чистота чувств утрачивается и все становится серым и тусклым до последней, финальной серости вечного пути, и все же что-то должно было остаться. Но не в этом случае. То существо, что захватило их с Бальдром и тащило с собой по горам и степям до самого человеческого города, как будто проглотило Андраса, переварило и выплюнуло остатки, завладев его умениями и его мечами. Довольно страшная мысль, если учесть, что речь идет о переваривании и поглощении князя Бездны. И как Гураб ни вертел в голове варианты, кто бы мог проделать подобный трюк, ему приходила в голову только одна и крайне неприятная мысль. Их пленитель был человеком.