Алихан смотрит на них беззлобно. На секунду кажется, что сейчас он оборвет их, скажет «заткнитесь».

Но вместо этого он говорит:

– Она безотказная, будет совсем не против. Забирайте!

Ко мне тянутся чужие руки, бесцеремонно стаскивают с головы платок.

От шока не могу выдохнуть, не то, что – крикнуть!

Две пары рук отрывают меня от пола и поднимают вверх. Чьи-то пальцы больно щиплют за бедро. В голове бьется лишь одна мысль: я пропала… После этого только смерть.

«Ты для меня умерла, Зумруд. Проваливай, пока не отдал тебя на потеху роте».

И он исполнил свою угрозу. Отдал меня своим пьяным друзьям…

Полковник Алхазов

Медленно иду по пустому коридору. В голове варится каша из мыслей о Мусанове и его юной жене, завтрашним отъездом ребят и Ларисе, которая снова напрашивалась ко мне в квартиру.

Алихан всегда был одним из лучших срочников: дисциплинированный, надежный, исполнительный. Помню, как он светился, когда рвался домой к своей Зумруд. А вернулся уже другим…

Сначала отказался от контракта в «горячую точку», когда ему предлагали, а потом прилетел как ошпаренный – «Подпишу всё, отправляйте куда угодно, хоть в самое пекло».

Ясно же, что у парня личная драма. И когда в часть приехала эта девчонка, я решил дать им шанс. Думал, поговорят в тишине актового зала, выяснят всё.

Милая она, эта Зумруд. Совсем молоденькая еще, глаза испуганные, а во взгляде такая отчаянная преданность, что сердце щемит даже у такого старого сухаря, как я. Жалко её. Не похожа она на гулящую, ох как не похожа.

Но на душе неспокойно. Мусанов сейчас – это граната с выдернутой чекой. Парень он горячий, а в таком состоянии может натворить глупостей, о которых будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Но через двадцать минут меня начинает подтачивать тревога. Решаю заглянуть в зал раньше обещанного часа. Мало ли что…

Грохот дверей отзывается эхом. Первый шаг внутрь – и воздух застревает у меня в горле от ярости. Не той ярости, что орет, а той, что принимает жёсткие решения.

В центре зала настоящий хаос. Трое солдат, судя по всему, в самоволке и под градусом, накинулись на девчонку.

Они усадили ее на стул, один держит одну ногу, другой – вторую, а третий пытается к ней пристроиться.

Зумруд кричит, но её крик захлебывается в их сальном хохоте.

А Мусанов?! Алихан стоит в паре метров будто окаменевший. Его взгляд пустой, невидящий, направленный куда-то сквозь них. Он не защищает. Он просто смотрит, как уничтожают женщину, которую он клялся беречь перед Всевышним.

– ОТСТАВИТЬ!!! – мой рык заставляет стены дрожать.

Оказываюсь рядом в три прыжка. Первого отшвыриваю так, что он сносит собой ряд стульев.

Второго беру на болевой, сминая хрящи, и впечатываю лицом в пол.

Третий успевает отскочить, мгновенно трезвея от ужаса перед моими погонами.

Зумруд падает на колени, судорожно пытаясь прикрыть обнаженные плечи остатками одежды. Слёзы градом катятся по её лицу.

– КТО ПОЗВОЛИЛ?! – перевожу взгляд с подонков на Мусанова. Тот наконец фокусирует взгляд, но в нем абсолютная пустота.

Солдаты мнутся, икая от страха.

– Так Алихан, он сам сказал… он разрешил… тов…рищ…

Чувствую, как внутри закипает холодная ярость.

– Значит так, герои, – говорю тихо, и от этого тона они бледнеют еще сильнее. – Потехи вам захотелось? Завтра в пять утра – рейс. Отправляетесь прямиком на передовую, в первую же линию. Там покажете свою удаль. А если узнаю, что кто-то из вас не доехал до окопов – лично под трибунал пущу. Вон отсюда! С глаз моих!

Они выметаются из зала быстрее пули. Алихан делает движение, хочет что-то сказать, но я вскидываю руку, останавливая его.

– Не сейчас, Мусанов. И упаси тебя небо даже подойти к ней. Ты сегодня перестал быть мужиком.

Подхожу к дрожащей Зумруд. Она сжалась в комок, боясь даже поднять голову.

Осторожно снимаю свой китель и накидываю ей на плечи. Сукно скрывает её хрупкую фигуру, мои тяжелые погоны ложатся на её худые плечи.

– Тише, девочка… тише, – помогаю ей встать. – Ш-ш-ш… всё закончилось. Теперь ты под моей защитой.

Собственническим жестом приобнимаю её за плечи, чувствуя, как она вся вжимается в меня, ища спасения.

– Дыши, – говорю ей тихо. – Ты в безопасности. Смотри на меня.

В её зеленых глазах – бездонная благодарность, а в моей голове уже стучит только одна мысль. Мусанов её не достоин. Он её выбросил. А я такие подарки судьбы назад не отдаю.

– Идем со мной, – говорю, уводя ее прочь из этого проклятого зала.

Вести её через плац в таком состоянии – всё равно что бросать на амбразуру. Зумруд идёт, едва переставляя ноги, утопая в моём кителе, который висит на ней, как тяжелая отцовская броня. Она молчит, но я чувствую, как её колотит мелкая, изнуряющая дрожь.

В кабинете первым делом запираю дверь. На засов. Чтобы ни один любопытный посыльный, ни одна живая душа не посмела войти без спроса.

– Сядь, Зумруд. Просто сядь, – указываю на своё глубокое кожаное кресло.

Она опускается на самый край, сжимаясь в комок. Достаю из сейфа заветную плитку шоколада и коньяк – не для того, чтобы напоить, а чтобы согреть изнутри. Наливаю в кружку крепкий чай, плеснув туда каплю спиртного, и пододвигаю ей.

– Пей. Маленькими глотками. Это приказ, если хочешь.

Она послушно берет кружку обеими руками. Зубы стучат о край керамики. Смотрю на её тонкие пальцы и чувствую, как во мне ворочается что-то давно забытое. Рефлекс защитить слабого? Или просто человеческое милосердие?

Нет, здесь что-то другое.

Изумруд… Она в этом кабинете кажется чем-то инопланетным, чистым, совершенно не принадлежащим этому миру уставов и сапог. Красивая девочка.

Когда гарнизон затихает, а патрули уходят на дальний обход, вывожу её через черный ход штаба. Пятиэтажка для старшего офицерского состава стоит тут же, за плацом.

– Почти пришли, – шепчу, подбадривая её.

У самого подъезда, в свете тусклого фонаря, вижу знакомый силуэт. Лариса. Наш начмед, капитан медицинской службы. Женщина эффектная, умная, знающая себе цену и давно намекающая мне, что холостяцкая жизнь полковника – это досадное недоразумение, которое она готова исправить.

– Захар? – её голос звучит удивленно. – А я думала, ты уже дома. Заходила к тебе полчаса назад, хотела обсудить отчет по медикаментам…

Её взгляд мгновенно соскальзывает с моего лица на фигуру рядом. Лариса – опытный диагност, она сканирует Зумруд за секунду. Видит мой китель на её плечах. Видит заплаканные глаза и растрепанные волосы.

В глазах Ларисы вспыхивает холодный, ревнивый блеск. Она не дура и понимает, что в части ЧП, но женская интуиция тут же рисует ей совсем другие картины.

– Кто это с тобой? – её голос становится сухим, как осенний лист.

– Лариса, потом. Не сейчас, – отсекаю попытки расспросов.

– Захар, девочка в шоке, это видно. Я всё-таки врач, давай я помогу, осмотрю её, – она делает шаг вперед, и в этом жесте больше желания разведать обстановку, чем искреннего сострадания.

– Я сказал – потом, Лариса! – мой голос звучит жестче, чем я планировал. – Справимся сами. Спокойной ночи.

Я не оборачиваюсь, чувствуя её сверлящий взгляд в спину. Лариса не из тех, кто забывает такие сцены. Завтра по части поползут шепотки, но сейчас мне плевать. Здоровье и рассудок этой девчонки важнее любых сплетен.

– Проходи. Вот ванная, умойся теплой водой. Я сейчас найду тебе что-нибудь переодеться.

Достаю из шкафа свою самую мягкую фланелевую рубашку. На Зумруд она будет как платье, но сейчас комфорт важнее эстетики.

Пока она умывается, быстро готовлю постель. Достаю из аптечки проверенное успокоительное.

Когда она выходит из ванной – бледная, с мокрыми ресницами, в моей огромной рубашке – она кажется еще более беззащитной. Сердце пропускает удар. Ч-черт…

– Вот, выпей это, – протягиваю ей таблетку и стакан воды, замечая, что мой голос стал хриплым. – И ложись. Завтра наступит новый день. О Мусанове не думай. О тех подонках тоже. Я здесь. Спи.