– Самир… – шепчу, почти умоляя. – Не надо… уйди, пожалуйста. Ты только хуже сделаешь.

Вижу, как по ноге матери Алихана струится жидкость, и это спасает меня от позорного скандала.

Чтобы не оконфузиться перед соседями, свекровь, оглядываясь, шипит мне:

– Неси сумку к дому. Живо!

Она идет вперед быстрым шагом, я – за ней.

Возле ворот дома, оборачивается ко мне, грубо вырывает из рук сумку с продуктами и говорит:

– Чтобы ноги твоей здесь не было! Порог моего дома для тебя навсегда закрыт, и не смей звать Алихана своим мужем!

Тяжелая калитка захлопнулась, едва не задев мои пальцы.

Что же делать?

Я добрела до дома отца, едва переставляя ноги от навалившегося отчаяния. Это была моя последняя надежда. Но когда дверь медленно приоткрылась, и на пороге я увидела не отца, а мачеху, то поняла: меня здесь не примут.

– Я пришла поговорить с папой. Он дома?

Зуля стояла в проеме, скрестив руки на груди, и ее взгляд, ледяной и пронзительный, сразу дал понять: сочувствия здесь ждать не стоит.

– Явилась, позорница? – цедит она сквозь плотно сжатые губы, даже не подумав отойти в сторону, чтобы впустить меня внутрь. – Про тебя по селу такие слухи ходят, что земля под ногами гореть должна. Ты думала, мы тебя здесь с распростертыми объятиями ждать будем после того, как ты доброе имя Алихана в грязи вываляла?

Пытаюсь что-то сказать, но она резко перебивает:

– Домой не пущу. У меня Камиллочка подрастает, красавица и умница, и я не позволю такой, как ты, бросить хоть малейшую тень на ее репутацию. Если люди увидят тебя на нашем крыльце, на нее и смотреть никто не станет, замуж не возьмут. С глаз моих долой! Уходи, куда глаза глядят, хоть в овраге ночуй.

Дверь с грохотом закрылась, отрезав меня от семьи. Я осталась стоять на пустой, продуваемой ветром улице, абсолютно одна. Самир уехал. Да я бы и не побежала с ним…

В этот момент я остро почувствовала, что у меня больше ничего нет.

Единственным близким мне человеком оставался Алихан. Мой муж, который верил сплетням, но который все еще был жив. Я должна поехать в часть и поговорить с ним. Благо адрес есть на конверте. Он любил слать письма домой по старинке.

Я поеду к нему и буду кричать правду, пока он не услышит, пока не увидит в моих глазах ту самую любовь, которую нельзя подделать.

Я должна доказать, что все наговоры – это происки злых языков. У меня ничего нет и не было никогда с его другом Самиром. Я должна спасти его, пока свист пуль и грохот снарядов не разлучили нас навсегда…

Вокзальный гул оглушает. Я спотыкаюсь об платформу, ноги в стоптанных туфлях уже онемели от усталости. В висках чувствуется сумасшедшая пульсация.

Стемнело. Я на окраине небольшого городка. Долгий путь остался позади. И вот они, серые кирпичные стены военной части, обнесенные колючей проволокой. Здесь мой муж Алихан.

Подхожу к тяжелым железным воротам КПП и хватаюсь за решетку. Молодой дежурный в надвинутой на лоб фуражке равнодушно смотрит на мои побелевшие пальцы.

– Гражданка, отойдите от ворот. Здесь закрытая территория, – чеканит он.

– Пожалуйста… – глотаю соленый привкус слез. – Мне нужен Алихан. Алихан Мусанов. Ему нельзя уезжать, понимаете? Скажите, что жена приехала.

– Послушайте, девушка. Никого не велено пускать. И вообще, у вас какой-то подозрительный вид, – окидывает взглядом мой алый платок и черное платье.

– Можно поговорить с вашим начальником? Пожалуйста…

– Уже поздно. Идите домой, не мешайте службе.

– У меня нет дома! – почти выкрикиваю я, и мой голос срывается на надрывный плач. – Нет у меня больше никого, кроме мужа! Пропустите, ради Всевышнего! Или позовите его сюда.

Но дежурный неумолим…

Куда же мне идти, если не пустят?!

От эмоциональных переживаний начинаю оседать на землю, сумка валится из рук прямо в грязь. В этот момент за спиной дежурного раздаются тяжелые шаги.

Высокий офицер с полковничьими погонами останавливается в нескольких шагах от меня, и я невольно поднимаю взгляд.

Широкие плечи обтянуты выглаженным кителем. Лицо строгое, но не злое: четкий овал с острым подбородком, густые темные брови над глазами, повидавшими слишком многое.

Воротник сидит идеально, подчеркивая сильную шею, а руки – большие, с длинными пальцами, спокойно лежат вдоль тела. Но в этом его спокойствии чувствуется власть, способная одним движением усмирить даже бурю.

– Что здесь происходит, сержант? – спрашивает он глубоким, властным басом, от которого мурашки бегут по спине, а голос эхом отдается в ночной тишине.

– Да вот, товарищ полковник, не уходит. Требует свидания с мужем, – бормочет дежурный, вытянувшись по стойке смирно.

Полковник делает знак рукой – короткий, уверенный жест, и сержант торопливо отпирает калитку.

Офицер подходит ко мне медленно, обувь его тихо стучит по асфальту.

– Как вас зовут? – тихо спрашивает он, наклоняясь чуть ближе. От него пахнет одеколоном с ноткой хвои, смешанным с табаком.

– Зумруд… – шепчу я, едва шевеля губами. – Мой муж, Алихан Мусанов… Он уехал сюда, думая, что я его предала. Я должна сказать ему… я должна посмотреть в его глаза. Если он уедет так, я не проживу и дня. Пожалуйста, товарищ полковник, умоляю вас пропустите! Мне только поговорить. Прошу…

Слова вырываются потоком, и я закрываю лицо руками, чувствуя, как горячие слезы жгут кожу.

– Не надо землю поливать слезами, она и так мокрая от дождя, – говорит он мягко. – Вставайте, нельзя сидеть на холодной земле такой молодой девушке, застудитесь. Пойдемте.

Он помогает мне подняться, поддерживая под локоть с неожиданной нежностью для такого сурового мужчины, и ведет за собой через плац.

Его шаги уверенные, широкие, я еле поспеваю, вытирая лицо рукавом.

Мы заходим в административное здание, где пахнет табаком, свежей бумагой и чаем.

Его кабинет встречает тишиной, мягким светом настольного светильника с зеленым абажуром, бросающим теплые блики на карты, папки и потертый кожаный диван. На стене висит портрет главнокомандующего и полковая символика, на столе лежит красивая ручка и пачка сигарет.

– Садись, Зумруд, – он указывает на глубокий стул с высокой спинкой напротив своего стола, и я опускаюсь на него.

Через минуту передо мной оказывается надтреснутая кружка с крепким горячим чаем. Полковник сам насыпает туда две ложки сахара, аккуратно размешивает и пододвигает ко мне.

– Пей. А то и слова связать не сможешь, когда увидишь его, – говорит он. Достает из тумбочки пачку печенья и кладет несколько штук на блюдце.

– Вы… позволите нам увидеться? – хватаюсь за кружку обеими руками, как за спасательный круг, обжигаюсь, но не отпускаю. Чай обволакивает горло сладкой горечью, возвращая силы.

– Позволю, – кивает полковник, снимая фуражку и кладя ее на стол. Короткая темная стрижка чуть взъерошена, высокий лоб с морщинкой между бровей, и в этот момент он кажется не просто офицером, а человеком надежным, как скала. – Я найду твоего Алихана. Дам вам час в актовом зале. А ты пока приди в себя. Выпей чай, умой лицо вон в той раковине. Правда, вода в кране только холодная течет, но тебе пойдет на пользу. И не бойся – здесь ты в безопасности.

– Спасибо…

Стою у раковины, холодная вода льется на лицо, смывая пыль дороги и соленые дорожки слез.

Руки дрожат, но уже не так сильно – чай с сахаром дал силы, а слова полковника приободрили. "Здесь ты в безопасности", – эхом отдаются они в голове. Хочется верить, что здесь мне действительно ничто не угрожает.

Вытираюсь его полотенцем – грубым, казенным, пахнущим стиральным порошком и чуть-чуть мужским потом. Оно большое, как и его ладони: мозолистые, сильные, способные сейчас защитить, а в другой ситуации и… Я краснею, отгоняя непрошенные мысли, которые явно навлекли на меня вредные джинны.

Выходя из закутка, вижу, что полковник стоит у окна спиной ко мне, курит. Дым от сигареты вьется лениво. Он не оборачивается сразу, но я чувствую его взгляд даже так – тяжелый, оценивающий. Он смотрит на меня через отражение в стекле.