– Готова?

– Да… Спасибо вам. Я даже не знаю, как…

– Не надо слов, – перебивает он и тушит сигарету. – Идем. Зал в третьем блоке. Никто вас не потревожит, у ребят скоро отбой.

Мы выходим в коридор. Шаги его гулкие, уверенные, мои – робкие, семенящие следом.

Солдаты, встретившиеся в коридоре, вытягиваются по стойке "смирно" и бросают на меня любопытные взгляды.

Опускаю голову, прячась в тени широкой спины полковника. Он не дает им шанса даже заговорить – одним жестом заставляет отвернуться.

Дверь зала – тяжелая, железная. Полковник достает ключ, отпирает и зажигает свет внутри.

– Твой Алихан будет здесь через десять минут. У вас час, не больше.

Он смотрит на меня в упор, и его глаза темнеют. На миг кажется, что он хочет сказать что-то еще, коснуться – рука дергается, но остается на месте. Затем кивает и выходит, лязг двери эхом отдается в груди.

Я остаюсь одна. Сердце колотится, как барабан. Сажусь на ближайший стул и обхватываю себя руками.

Минуты тянутся вечностью.

Наконец раздаются шаги за дверью.

Дверь со скрипом открывается, и в проеме появляется он. Алихан.

– Ты? – хрипло рявкает он. – Что ты тут делаешь?!

Делаю шаг навстречу мужу – и тут же замираю, потому что холод в его глазах останавливает лучше любого приказа.

– Я должна была тебя увидеть. Поговорить. – Голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Мне сказали, ты собираешься подписывать контракт.

Он усмехается:

– А ты думала, я буду спрашивать у тебя разрешения?

– Я не про разрешение, – выдыхаю. – Я про нас. Про тебя. Про то, что ты… – запинаюсь, – ты ведь можешь оттуда не вернуться.

Секунда тишины. Потом он делает шаг ближе, и мне кажется, что сейчас он меня обнимет, и все проблемы останутся в прошлом. Ведь мы любим друг друга! Но нет… Он складывает руки на груди, держа дистанцию.

– Про на-ас? – повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и оно ему горчит. – Ты опоздала с этим.

Он смотрит на меня так, будто едва узнает. Это больше не мой Алихан, это какой-то чужой мужчина.

– У меня нет желания говорить «о нас» после того, что я узнал.

– Что ты узнал?

– Мать звонила. Сказала, что видела тебя с Самиром. Что вы целовались прямо на улице. Прилюдно. Вот что я узнал, – морщится, выражая крайнюю степень брезгливости.

У меня темнеет в глазах, будто кто-то резко погасил свет. Хватаюсь пальцами за край ближайшего кресла, чтобы не пошатнуться. Ну зачем она врет?! Ведь не было никакого поцелуя! Не бы-ло!

– Нет… – шепчу. – Алихан, это не так. Это ложь!

– Не так? – он почти не повышает голоса, но от этой спокойной жесткости становится страшнее. – Получается, моя мать мне соврала, да? И тебя вообще рядом с ним не было?

– Я была на улице, – признаюсь и торопливо поднимаю руки, как будто это может меня защитить. – Но всё было не так, как она сказала. Мы не целовались. Он предложил уехать с ним. Но я отказала.

– Отказала, угу, аж два раза, – Алихан чуть прищуривается. – Зумруд, меня утомили твои сказки.

Ощущаю, как горят щеки – не от стыда, от беспомощности.

– Алихан, клянусь тебе, я не изменяла! Ни сердцем, ни… ничем.

Он отворачивается на мгновение, словно ему противно слушать. Потом снова смотрит – и этот взгляд режет.

– Зумруд, ты понимаешь, как это выглядит? – спрашивает он тихо. – Я здесь. В части. У меня решение, которое может стать последним. А мне говорят, что моя жена целуется с другим. На улице. И ты приезжаешь сюда, будто ничего не случилось, и просишь меня… что? Поверить тебе? Остаться?

– Да! Я прошу тебя остаться. Я прошу тебя не подписывать ничего! Потому что если ты уедешь… – голос мой опять ломается, но я удерживаюсь, не плачу, – если ты уедешь, и мы разойдемся вот так, на лжи и чужих словах, это убьет меня!

– Чужих словах? – Алихан шумно выдыхает. – Мать мне не чужая. Она не стала бы лгать! Хватит уже обвинять других, ты сама завралась! Потаскуха!

– Алихан, он преследовал меня. Я не давала повода, клянусь!

Алихан молчит. Тишина в актовом зале становится тяжелой, как мокрая ткань.

– Я приехала, потому что ты мой муж. Потому что люблю тебя. И потому что боюсь, что ты уедешь туда, откуда люди возвращаются другими… или не возвращаются вообще. Пожалуйста, верь мне.

– Любишь, – повторяет он холодно. – Тогда почему вообще появился Самир? Почему ты позволила ему быть рядом? Почему, Зумруд?! – Алихан хватает меня за плечи и встряхивает.

– Я не позволяла, – отвечаю резко, и впервые в моем голосе появляется злость. – Я живу, Алихан! Хожу по улицам. Жду тебя. Я не виновата в том, что кто-то решил ко мне пристать!

– И все равно, – произносит он глухо. – Мне больно. Надо мной потешаются, что я рогоносец… – он замолкает, стискивая челюсть. – Я выгляжу идиотом.

– Ты не идиот, – говорю мягче. – Ты живой человек. И тебе больно, потому что ты тоже любишь меня. Я понимаю и прощаю. Но ты не имеешь права наказывать меня за то, чего я не делала.

– А как же постель? У тебя не было крови!!

Сердце сжимается, но я не отступаю.

– Если бы ты дал мне шанс, я бы доказала тебе, что была невинна… Иногда так бывает, Алихан.

Он смотрит мимо меня, на сцену, на занавес.

– Бывает только у тех, кто спит с другим! – злится он. – Думаешь, я алень? Контракт уже на столе у командира. Я всё решил. Я уезжаю.

У меня холодеют пальцы.

– Не подписывай, откажись! – прошу почти шепотом и хватаю его за плечо.

– Ты для меня умерла, Зумруд, – цедит он. – Проваливай, пока не отдал тебя на потеху роте.

Ч-что?

Слова Алихана бьют наотмашь, лишая возможности дышать. В его глазах не просто гнев, а выжженная пустыня, где не осталось места ни для жалости, ни для памяти о нашем общем прошлом.

– Ты… ты говоришь это серьезно? – мой голос срывается, превращаясь в надломленный всхлип.

Он не отвечает. Демонстративно отворачивается, показывая, что разговор окончен.

Тишину зала внезапно разрывает грохот тяжелых дверей.

Входят трое солдат.

Они навеселе, запах перегара и табака шлейфом тянется за ними.

– Опа-а! Алихан… – тянет один, ухмыляясь. – Это что за тайная встреча?

– Какая красавица с тобой… – подхватывает второй, поедая меня взглядом, от которого мне делает не хорошо.

Чувствую себя не человеком, а предметом, выставленным на показ – в пустом актовом зале, под чужими сальными взглядами и смешками.

– Познакомишь? – снова лезет тот же голос. – Неужто прятал от нас такую девочку под кроватью?

У меня перехватывает дыхание, когда Алихан ровно, без малейшей паузы бросает:

– Это жена моя… бывшая.

Слово «бывшая» ударяет в висок. Даже не сразу понимаю смысл, только чувствую, как ледяная волна проходит по коже.

– Как… бывшая? – едва выговариваю я. Голос получается тонким, чужим. – Алихан, ты… ты не дал мне талак.

Он поворачивает голову ко мне, и в этом движении нет ничего человеческого – лишь раздражение, будто я задерживаю его лишнюю на минуту.

– Не проблема, – произносит он буднично. – Сейчас скажу трижды: развожусь. И ты перестанешь быть моей женой. Вот так просто.

У меня темнеет перед глазами. Не от самого слова, а от того, как легко оно слетает с его языка. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в груди.

– Алихан… – шепчу я. – Ты не можешь вот так… при них… я же…

Солдаты прыскают. Слышится шорох сапог, удары плечом о стену – кто-то толкает друга, они ведут себя, как пьяные дикари на ярмарке.

– Раз не жена… – произносит один слишком громко и уверенно. – Тогда, может, поделишься? А, Алихан? Красавицу-то жалко отпускать за ворота. Когда теперь в следующий раз перепадет женского тела?

Отступаю на полшага к железной двери, но меня сразу удерживают – не грубо, скорее по инерции, однако мне от этого не легче.

Мне хочется исчезнуть. Провалиться сквозь кафель. Чтобы ни один взгляд не мог меня достать.