— Ну что вы, ваше императорское высочество, — растрогался генерал, — не за награды служим…

— Вот что я вам скажу, господа! — развернулся я к собравшимся, некоторые из которых смотрели на генерала с откровенной завистью и недоброжелательством. — Таврида — очень древняя земля и определенно нуждается в исследовании и сбережении еще не открытых тайн и богатств, спрятанных в ее недрах. Надобно учредить особую постоянную комиссию, которая примется исследовать Древности Крыма. И начинать следует с Херсонеса и Керчи. Каждое лето делать раскопки по плану и с научным подходом к археологии.

Потом какое-то время просто молча смотрел на золотой шедевр и буквально кожей ощутил его запредельную древность. Да, а в этом было что-то особенное… Как бы мне не заразиться поисками сокровищ. А с другой стороны, не худшее занятие для досуга главы Русского Географического Общества, не так ли?

[1] В нашей истории французы и англичане начали позже в 1859 году. Причем, британские корабли уже имели железные корпуса. Но поскольку строительство началось раньше, логично предположить, что будут использованы более привычные технологии. К слову, второй корабль типа «Глуар» в реале назывался «Л´Инвинсибл» но мы решили, что двух «Непобедимых» будет многовато.

[2] Порто-франко — от итальянского porto franco — свободный порт. Порт или часть его пользующаяся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. В нашей истории такой режим действовал в Одессе (1819–1858) и Батуме (1878–1886).

[3] Шлем и другие предметы были найдены при работах на мысе Ак-Бурун в 1857 году и сейчас хранятся в золотой сокровищнице Эрмитажа.

Увы, заняться поиском сокровищ мне в этот раз не судилось. Европейские дела снова настоятельно требовали моего присутствия. Причем не только на свадьбе Максимилиана, но еще в Суэце, а также Константинополе, где внезапно оказалось слишком много противников постройки канала. Султан, визирь и, разумеется, посол Великобритании виконта Стратфорда де Редклиффа. И это несмотря на то, что Египет хоть в входит в Османскую империю, однако де-факто уже давно является самостоятельным государством.

В принципе, «Цесаревич» был готов, и можно было отправляться, но, интуиция настойчиво подсказывала мне, что история со шхуной «Сапфо» и ее пассажиром вовсе не закончена. Так оно и оказалось. Во-первых, прибывший из Одессы британский консул в самых решительных выражениях потребовал освобождения «мирного британского путешественника и натуралиста», а во-вторых…

— Ваше императорское высочество, — воспользовавшись тем, что мы остались одни, обратился ко мне Воробьев. — Дозвольте доложить?

— Валяй.

— Тут такое дело, — помялся прапорщик.

— Жениться что ли хочешь?

— Нет, то есть да, то есть… не о том я, ваше…

— Ну хватит мяться как гимназистка перед гинекологом. И сколько тебе говорить, что не титуловал там, где это не нужно! Говори, что случилось?

— Англичанин этот, Мерин который… шпион он!

— Откуда знаешь?

— Видели его в английском лагере, во время войны.

— Сам видел?

— Никак нет, Константин Николаевич, сам, врать не буду, не видал. А вот Прошка из стрелкового батальона… да пусть он сам расскажет.

Если помните, стрелковые черноморские батальоны были сформированы из абордажных команд кораблей Севастопольской эскадры и участвовали во всех крупных сражениях в Крыму. Вооруженные штуцерами моряки отражали атаки французов под Альмой, отстреливали шотландских хайлендеров в Кровавом лесу под Инкерманом, участвовали в абордажах и неоднократно ходили на разведку. Одним из них был Прохор Кутейников — подтянутый молодцеватый канонир, переведенный с «Двенадцати Апостолов» в морскую пехоту, да так и оставшийся служить в ней. Судя по дружескому отношению Воробьева и знаку военного ордена на голландке, воевал он не плохо.

— Так значит, говоришь, видел англичанина?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Где, когда?

— Осенью, в аккурат перед Балаклавским десантом. Он тогда в британском лагере был, а потом с татарами ушел. Я его почему запомнил, он один среди англичан без мундира был. А потом в татарский халат переоделся

— И сейчас узнал.

— Так ведь, наша очередь в караул заступать была, когда их в суд привезли. Там я его и разглядел.

— Дальше что?

— Доложил по команде господину поручику Арцыбашеву.

— А тот?

— Сказал, разберется.

— Разобрался?

— Так точно! Сказал, что я дурак, и чтобы не лез, значит, не в свое дело, а если не уймусь, быть мне битому!

— В смысле, битому? Ты же кавалер!

— Дык это… — растерялся матрос.

— Для их благородий, что Прошка, что я все одно мужики, — хмуро пояснил Воробьев. — И ничего кроме линьков не понимаем.

— А что, Арцыбашев давно в бригаде служит? Что-то не припомню такого офицера…

— Никак нет. Он из Петербурга переведен, из гвардии.

— Ладно, с поручиком вашим позже разберемся, — задумался я, припомнив, наконец, где слышал имя попавшего под суд англичанина. Несмотря на то, что при капитуляции союзники попытались уничтожить все штабные документы, часть их все же попала в руки наших генштабистов, которые и обнаружили несколько донесений подписанных Мэррином. Они даже пытались найти его среди пленных, но не преуспели. Судя по всему, в последний момент британец все-таки сумел улизнуть. А теперь вот снова взялся за старое…

Надо сказать, что поначалу я еще сомневался. Все-таки заниматься шпионажем под собственным именем, да еще там, где тебя могут опознать, как-то глупо. С другой стороны, в Севастополе он оказался достаточно случайно. Да и времена сейчас… наивные что ли? Контрразведки как таковой практически нет. Жандармы вообще непонятно чем занимаются, ну и немного померкший во время войны пиетет перед иностранцами никуда не делся. Вон, стоило консулу протест подать, как все судейские переполошились… Как же, что о нас в Англии подумают?

Последней каплей стал консул мистер Кетлберн, развивший слишком на мой взгляд бурную деятельность, по вызволению своего соотечественника из когтей, как он выразился, русского деспотизма. И хотя на первый взгляд, ничего необычного в этом не было, ибо британские дипломаты и впрямь стоят на защите своих соотечественников, но… за срок карантина он не просто узнал о проблемах Мэррина и подал протест, но не поленился лично приехать в Севастополь, где постарался встретиться со всеми заинтересованными лицами, не исключая и меня…

— Ваше императорское высочество, — вежливо поклонившись, начал он. — Не понаслышке зная о вашем благородстве, отмечаемом большинством моих соотечественников, я взял на себя смелость просить вас о милосердии!

— Любопытное начало, — хмыкнул я, — но сразу нет. Греческий ренегат получит свое в любом случае. Повесить его, конечно, вряд ли удастся. Но вот каторги ему не избежать!

— Помилуйте, — растерялся никак не ожидавший подобного ответа Кетлберн. — Но мне нет никакого дела до Ставракиса. Я ходайствую перед вами за мистера Мэррина!

— А что с ним?

— Ну как же. Ни в чем не повинный путешественник уже несколько недель томится под стражей, ожидая сурового приговора…

— Сурового приговора? А… так все-таки в чем-то виновен! А я, знаете ли, никак не мог взять в толк, отчего его никак не отпустят. И что же он натворил?

— Я, очевидно, не слишком хорошо владею вашим языком, — пробормотал окончательно сбитый с толку консул. — Ведь все дело в том, что мистер Мэррин решительно ни в чем невиновен!

— В таком случае ему нечего опасаться. Суд в России под милостивым правлением моего августейшего брата, может и не особо скор, но совершенно точно беспристрастен и гуманен. Или вы не согласны?

— Прошу меня извинить, — сумел взять себя в руки англичанин. — Но я не вправе давать оценку правосудия в вашей стране и беспокоюсь лишь о своем соотечественнике.

— Тем не менее, вы считаете возможным вмешиваться в ход судебного разбирательства! Причем не поленились, бросив все дела, прибыть сюда из Одессы. Ради простого путешественника?