— Еще раз прости. Очень хотел тебя увидеть…

— Господа, неугодно ли чаю? — воскликнула своим бесподобным басом Надежда Алексеевна, сообразившая, что нас лучше оставить одних. — Я прикажу подать в столовую! Петя, идите с нами, чего вы ждете?

Последняя фраза, по всей видимости, относилась к нескладному молодому человеку, прожигавшему меня яростным взглядом.

— Кто это? — тихонько поинтересовался я у Стаси.

— Кузен, — тихонько шепнула она в ответ. — Если честно, понятия не имею, откуда он взялся. Родом вроде бы из Перми, но сейчас приехал из Бельгии или Голландии, я, право, не запомнила. Кажется, студент тамошнего университета. Страстно желает быть тебе представленным.

— Думаю, очень скоро мы с ним познакомимся, — улыбнулся я, делая незаметный жест изображавшему мебель Беклемишеву.

[1] Несмотря на то, что великий герцог Людвиг Гессенский официально признал будущую императрицу Марию Александровну и ее брата Александра, все знали, что они родились от связи их матери с бароном де Граси.

[2] Ma tante — тетушка (фр.)

[3] Александр Иванович Герцен был побочным сыном богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева.

Это было недавно, в царствование Александра II. В наше время — время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России и т.д., и т.д.; в то время, когда победоносное русское войско возвращалось из покрытого неувядаемой славой Севастополя. Когда вся Россия славила небывалые успехи нашего флота, а белокаменная разухабистая Москва и гранитный чопорный Петербург встречали и поздравляли с этим счастливым событием своих славных воинов, подносили им добрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль и кланялись в ноги.

Это было в то время, когда одна часть России трепетно ждала освобождения от уз векового рабства, а другая стенала от невозможности этому противостоять. Когда и в крестьянских избах и в царском дворце поминали павших за отечество героев. В то время, когда со всех сторон, во всех отраслях человеческой деятельности, в России, как грибы, вырастали великие люди — полководцы, администраторы, экономисты, писатели, ораторы и просто великие люди без особого призвания и цели.

Это было время, когда великий князь Константин — истинный герой прошедшей войны — произнес в Государственном совете блистательную речь, обессмертившую его имя более чем все предыдущие победы и изобретения.

«Свобода, — сказал он, — естественное состояние для всякого человека вне зависимости от происхождения, так что всякий, кто смеет выступать против, является изменником не только своей Вере, Государю и Отечеству, но и всему человеческому роду!»

Состояние, два раза повторившееся для России в XIX столетии: в первый раз, когда в двенадцатом году мы вышвырнули из своей страны Наполеона I, и во второй раз, когда в пятьдесят пятом году сделали то же самое с Наполеоном III. Великое, незабвенное время возрождения русского народа! Как тот француз, который говорил, что тот не жил вовсе, кто не жил в Великую французскую революцию, так и я смею сказать, что, кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь.

Граф Л. Н. Толстой.

Первое расширенное заседание Государственного совета осенью 1856 года надолго запомнилось его участникам. Съехавшиеся со всей страны представители дворянства, духовенства и купечества обеспечили ему небывалое доселе представительство, позволив впоследствии называть его первым русским парламентом или возрожденным Земским собором.

Правда, мало кто знал, что еще накануне несколько наиболее влиятельных депутатов от Москвы и Санкт-Петербурга оказались в доме министра двора графа Баранова. Сиятельные господа, элита Российской империи и цвет ее дворянства собрались, чтобы окончательно согласовать позиции и договориться о выступлении единым фронтом против диктатуры совершенно распоясавшегося великого князя Константина.

Никто из них, разумеется, ничего не опасался, однако на всякий случай на первом этаже особняка на набережной Мойки дежурили несколько офицеров и солдат лейб-гвардии Преображенского полка.

— Отчего я не вижу князя Меншикова? — спохватился один из приглашенных — крупнейший в Российской Империи землевладелец, хозяин 150 тысяч крепостных и одновременно известный филантроп граф Дмитрий Николаевич Шереметев.

— Как всегда задерживается, — развел руками хозяин дома.

— Или затаился и выжидает!

— Не верю я этому острослову, — пробурчал граф Закревский, бывший прежде московским губернатором. — Предаст он нас!

— Мотивы вашей неприязни, Арсений Андреевич, хорошо понятны, но давайте не будем ставить частные выше общего, — желчно усмехнулся хозяин дома. — Меншиков, конечно, та еще лиса, но деваться ему некуда. Государь не слишком им доволен. Однако, время идет, а мы еще ничего не решили…

— Погодите, — прервал его выглянувший в окно Шереметев, — Кажется, это карета князя. Думаю, стоит немного подожда…

— Что с вами, Дмитрий Николаевич? — удивился Баранов, видя, что граф прервался на полуслове.

— Там Аландцы, — дрожащим голосом проблеял тот.

— Э… Простите?

— Морские пехотинцы, черт бы их побрал! Нас предали…

— Но кто?

— Вы еще спрашиваете!

Аландцы, Морская гвардия, Константиновские башибузуки. Как их только не называли в народе и обществе. Одни считали их безусловными героями, другие упрекали в излишней жестокости, третьи завидовали высокому жалованью. Правдой было лишь то, что бригады морской пехоты были самыми боеспособными и хорошо вооруженными соединениями российских вооруженных сил. Да к тому же еще и безусловно преданными своему создателю и главному командиру — великому князю Константину Николаевичу.

Быстро прорвавшись в дом, они уложили на пол никак не ожидавших подобного удара судьбы гвардейцев. После чего на сцене появились новые действующие лица.

Поначалу я хотел сделать все сам, но потом в дело решил вмешаться мой августейший брат. И вот сейчас взбешенный император ходил вдоль неровного строя вытянувшихся по-солдатски во фрунт заговорщиков, буквально выплевывая в их растерянные лица полные желчи слова.

— Что, потомки Рюрика с Гедемином, хозяевами земли русской себя почувствовали? Романовы вам худородны? Ну, ничего, я вам рога-то пообломаю… мать вашу… — дополнил свои слова отборной матерщиной государь.

— Но, ваше величество, — попробовал пискнуть Закревский.

— Молчать! Всех в Сибирь отправлю! Пешком в кандалах! Завидовать декабристам будете, сучьи дети!

Кажется, тут Саша немного перестарался. Несмотря на то, что известия о заговоре чрезвычайно разозлили его, крови он все-таки не хотел. И даже в дом Баранова поехал лишь для того, чтобы предотвратить возможную расправу над высокопоставленными мятежниками. Главным образом потому, что нисколько не заблуждался на мой счет. Однако суровый вид и совершенно несвойственное самодержцу поведение так испугало некоторых заговорщиков, что в воздухе появился явственный запах аммиака. А потом они дружно ринулись на колени и хором заголосили, моля о снисхождении…

В общем, компромисс все-таки был достигнут. Консерваторы согласились со всеми пунктами реформы, после чего государь их торжественно простил. Я со своей стороны тоже пошел на уступки, пообещав никого не убивать. Не обошлось и без пряника, ибо помещики, как ни крути, самое влиятельное и хорошо организованное сословие в империи, и окончательно ссориться с ним нельзя.

В конечном итоге, помещики все же получили своего рода выкуп за отданную крестьянам землю. С учетом того, что две трети всех поместий были заложены и перезаложены Московскому и Петербургскому Дворянским банкам и прочим государственным ссудным организациям, мы определили, что долги будут списаны в зачет передаваемых крестьянам без выкупа наделов. Расчет делался по твердому тарифу, установленному для каждой губернии.