— А чего им? — мрачно ответил купец, успевший узнать о судьбе своего компаньона и подчиненных. — Мое дело дорогу строить, да денежки вашего высочества экономить. Что же до устройства мужиков, о них есть кому позаботиться.

— Почему же они голодные?

— А мне почем знать? Должно пропили все, вот и бедуют теперь…

— Сколько ты им платишь?

— Чудно вы говорите, ваше императорское. Кто ж этим бездельникам деньги даст? Они же если копеечку почуют, тут же все до исподнего прогуляют!

— Именно так-с, — поддакнул предводитель дворянства. — Народишко у нас темный-с. А договор на работы составляется со здешними помещиками. Они предоставляют людей, они же и заботятся об их благополучии.

— Оно и видно, — хмыкнул я, припомнив изможденные лица пригнанных на работу крестьян.

— Вольнонаемные же, — подхватил как ни в чем ни бывало Блинов, — получают в счет будущего жалованья инструменты и пропитание. Когда работы будут закончены, им будет выдан окончательный расчет. А вот пороть артельщиков с десятниками, вы, не во гнев будь сказано, зря приказали. Без них теперь никакого порядка не станет…

— Полно тебе, Антип Егорович, — елейным тоном возразил Лихарев. — Ничего с ними, аспидами, не случится. И вообще, хороший батог мужикам только на пользу.

Глядя на лицемерные физиономии, я, с одной стороны, ясно видел, что этих людей ничем не прошибить. Подрядчик, которого явно прикрывает выборный глава здешних дворян, не просто ничего не боится. Более того, искренне не понимает, в чем суть претензий? Ну, голодают работники, так что с того? Крестьяне, считай, весь год голодают…

— А вот скажи-ка мне, любезный, — решил я переменить тактику. — Судя по твоим отчетам, на инструменты потрачено ни много ни мало, а целых пять тысяч целковых. А я что-то ни одной доброй лопаты здесь не заметил…

— Известное дело, — помрачнел не ожидавший такого поворота купец. — Ломается, а то и упрут. Народишко-то ведь какой, ничего доверить нельзя.

— Вот прямо все пять тысяч сломали и украли? — усмехнулся я, после чего повернулся к помалкивавшему до сих пор исправнику. — Поручик!

— Ваше императорское высочество!

— Ты разве не слышишь, что Блинов говорит? Обворовали… Меня!

[1] Альбертини Николай Викентьевич. — Российский журналист, внук композитора Винченцо Альбертини. Несмотря на итальяно-польское происхождение отца православный русский человек. По политическим взглядам — умеренный либерал.

[2] То есть, на каждый километре пути происходит перепад высот в 8 метров. По современным меркам такой уклон не велик.

[3]Шкентель ­­– короткий трос с коушем или блоком. Переносное значение — край строя.

Воровство у члена императорской фамилии — это не просто преступление. Это, можно сказать, потрясение основ. Покушение на государственное устройство и духовные скрепы, предусмотренное сразу несколькими статьями «Уложения о наказаниях» от 1848 года. Хотя, если честно, там больше о покушении на жизнь или оскорбительных высказываниях, но… хороший прокурор без труда притянет и не такое. А состязательного суда присяжных в России, к счастью (вот уж не думал, что когда-нибудь такое скажу) пока нет. Так что свалить на тяжелое детство и воздействие мошенников никакой адвокат не сможет.

Известие о столь неординарном происшествии распространилось по окрестностям со скоростью лесного пожара. Так что очень скоро вокруг стало не протолкнуться от полицейских и чиновников самого разного ранга. Прибыли, разумеется, и жандармы. Причем главным следователем оказался… Беклемишев. Неожиданно покинувший Петербург вслед за мной и по какой-то невероятной случайности оказавшийся рядом.

К сожалению, возможности контролировать расследование у меня не было. Нужно было торопиться на свадьбу друга, поэтому воленс-ноленс пришлось вручить бразды правления нашему бравому подполковнику.

— Вот что, Михаил Васильевич, — напутствовал я его. — Делай что хочешь, но этого мерзавца надо примерно наказать!

— Чтобы другим неповадно?

— Именно. А заодно хорошо бы разобраться с местным начальством. Не нравятся они мне. Такое впечатление, будто все эти милые люди, от здешнего исправника до губернатора, хотели бы спустить все на тормозах.

— Конечно, хотят, — усмехнулся жандарм и, видя мое недоумение, пояснил, — Блинов же откупщик!

— И что с того?

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — вытянулся мгновенно уловивший нотку неудовольствия в моем голосе подполковник. — Но что вам вообще известно о системе откупов?

— Хм… задумался я. — То, что это весьма прибыльное дело для тех, кто им занимается, а вот для казны, пожалуй, наоборот.

— И почему же в таком случае государственная власть не уничтожит эту столь невыгодную для нее систему?

— Даже не знаю. Скорее всего, наши чиновники привыкли и не хотят ничего менять.

— Наши чернильные души, конечно, довольно нерасторопны, — покачал головой Беклемишев. — Но только в тех случаях, когда не видят своей выгоды. А тут такие деньги…

— Ты намекаешь на коррупцию?

— Не просто намекаю, кричу во весь голос! И не только я… К несчастью, все это остается гласом вопиющего в пустыне, ибо все ответственные лица от последнего акцизного чиновника и вплоть до губернаторов и даже министров вписаны в этот порочный круг.

— Все настолько плохо?

— Господи, да я еще и половины не описал. Впрочем, насчет Блинова можете не беспокоиться, он-то как раз свое получит. Уж больно нагло действовал, подлец! Но остальные теперь будут держаться настороже.

— Вот значит, как…

— Увы, Константин Николаевич. Ситуация зашла слишком далеко.

— Но ведь, насколько я знаю, откупщиков регулярно отправляют на каторгу?

— Только самых глупых и жадных. Те же, кто поумнее, давно заимели протекцию среди сильных мира сего. Вы слышали, что ваш батюшка однажды пожелал вовсе упразднить откупа?

— В общих чертах. Помнится, возникли какие-то сложности…

— Возникли чиновники, о которых я вам толкую. И не просто возникли, а стали стеной, так что не только генерал Канкрин, но и ваш покойный батюшка рассудили за благо пойти на попятный!

Н-да, прогнуть императора Николая Павловича удавалось немногим. Но тут дело совсем другое. Поодиночке любого, даже самого высокопоставленного чиновника раздавить нетрудно. Другие даже рады будут, что место освободилось. Но когда они собьются в кучу… С другой стороны, уступить сейчас никак не возможно. Почувствуют свою силу, будут ноги об меня вытирать…

— Понятно. Значит так. Блинов должен отправиться на каторгу, это не обсуждается! Кто попытается явно противодействовать, предупреди, что после возвращения займусь карьерой каждого лично! В Сибири места много, на всех хватит! Тех же, кто примется тайно чинить помехи правосудию, бери на карандаш. Потом разберемся.

— Слушаюсь, ваше высочество! — кивнул жандарм. — Ваше приказание будут исполнено!

— Вот и славно. Кстати, забыл спросить. Как там в Питере дела?

— Да я, собственно говоря, буквально сразу за вами отбыл. Так что особых новостей не знаю. Правда, слышал краем уха о несчастном случае с одним генералом…

— Просто несчастном случае? — немного приподнял я бровь.

— Сначала так и думали, — невозмутимо отозвался жандарм. — Лошадь понесла, с кем не бывает? Падение оказалось неудачным. Врачи, конечно, боролись за его жизнь, но… все в руках Божьих!

На следующее утро в «Русском инвалиде» появилась статья о жизненном пути и огромных заслугах перед отечеством графа Александра Владимировича Адлерберга, скончавшегося из-за последствий ушибов, полученных в результате падения с норовистой лошади.

Так я узнал о первом политическом убийстве. В смысле, совершенном по моему прямому приказу. Вы можете спросить — как я дошел до такой жизни? Но все дело в том, что единственный ответ, который приходит мне в голову — с волками жить по волчьи выть!