Впрочем, сначала я собирался действовать по закону, для чего еще месяц назад, задолго до отъезда из Петербурга, вызвал к себе Беклемишева и приказал отправить верных людей в Англию.

— Вы хотите расправиться с Мандтом? — уточнил жандарм.

— Да, но не только. Он должен дать письменные показания, чтобы изобличить своих сообщников…

— Позволено ли мне будет спросить, зачем вам это?

— Странный вопрос. Убийцы должны ответить по закону…

— Погодите, ваше императорское высочество. Я понимаю ваши чувства, но… вас сильно беспокоил закон, когда вы выстрелили в лоб генералу Кирьякову?

— Что? Да как ты смее…

— А ведь он не был повинен в смерти вашего августейшего отца, а всего лишь струсил.

— Тогда было другое дело. Шло сражение…

— А сейчас разве царит мир? Да и тогда вы вполне могли приказать его арестовать, после чего отдать под суд. И хотя приговор, с большой долей вероятности, был бы мягким, закон восторжествовал, не так ли?

— К чему ты клонишь?

— Константин Николаевич, скажите откровенно, чего вы больше хотите: правосудия или воздаяния?

— Воздаяние — прерогатива Господа!

— Не спорю, но кто знает, кого он изберет своим орудием?

— Что я слышу? Не ты ли предлагал мне уничтожить документы?

— Я! Потому что, если их обнародовать, враги поймут, что вам все известно и начнут действовать. И тогда всему придет конец. России, реформам, флоту, всему!

— И что же ты предлагаешь?

— За убийство государя возможно только одно наказание — смерть!

— Хм… Мертвые не кусаются, — задумчиво проговорил я еще не успевшую стать крылатой фразу. [1]

— Совершенно верно. И потому нижайше прошу отдать приказ.

— Как будешь действовать?

— Есть вещи, — усмехнулся жандарм, — которые вашему императорскому высочеству лучше не знать. Скажу только одно, все случится, когда вы покинете Петербург, и будет выглядеть как несчастный случай. Таким образом никто не сможет связать происшествие с вами.

— Ein tödlicher Unfall? [2]

— Именно так.

— А как быть с остальными?

— Не извольте беспокоиться. Большинство участников этого заговора уже успели вернуться в Россию, где и найдут свою могилу.

— А Мандт?

— Дойдет очередь и до него.

Все произошло так, как и обещал Беклемишев. Стоило мне покинуть столицу, в ней одно за другим случилось несколько никак не связанных между собой происшествий. Почтенного коммерсанта зарезали во время ограбления, один из столоначальников в министерстве двора вздумал покататься на лодке и утонул, когда та перевернулась. Еще один господин попал под экипаж, а лошадь генерала Адлерберга кто-то угостил кусочком сахара, содержащим возбуждающее средство. Когда же полученные травмы оказались не такими уж тяжелыми…

Впрочем, подробности меня не интересовали. Беклемишев оказался не только прекрасным следователем, но и отличным организатором. Сумевшим всего лишь за год с небольшим обрасти в Петербурге связями во всех слоях общества и заработать определенную репутацию. В штабе отдельного жандармского корпуса его недолюбливали, считая выскочкой. Моряки тоже держались настороженно, но третировать не смели, поскольку опасались меня. Один попавший в поле зрения следователя генерал вздумал было давить эполетами, но сам не заметил, как его карьера пошла под откос. И что самое любопытное, мое участие в этом было минимальным…

— Мир его праху, — хмыкнул я, узнав о кончине графа Александра Владимировича. — Это все?

— К сожалению, нет, — вздохнул жандарм. — Адлерберг не единственный представитель высшего общества, имеющий связи в Лондоне. Конечно, его безвременная кончина большой удар для британцев. Но отнюдь не смертельный. Во всяком случае, кампания по дискредитации вашего императорского высочества не прекратилась. Просто, если раньше в Петербургских салонах вас втихомолку обвиняли в бонапартизме и желании свергнуть его величество, то теперь упирают на либерализм и считают чуть ли не карбонарием!

— В каком смысле?

— В самом прямом. Говорят, что вы намерены совершенно уничтожить в России помещичье землевладение, подорвав тем самым главную опору самодержавия.

— Час от часу не легче… и какое же обоснование у сиих измышлений?

— Ваши коммерческие предприятия, разумеется. Железные дороги, нефтяные промыслы, банк, а теперь вот еще и Невьянские заводы.

— А они тут при чем?

— Ходят слухи, что именно они станут приданым Анастасии Александровны.

— Вот черт! О нашей помолвке еще даже не объявлено.

— Тем не менее, о ней говорит весь Петербург! К тому же, с каких пор сплетням нужно обоснование? Достаточно богатой фантазии, а те, у кого и ее нет, недолго думая, обвиняют вас в своих грехах. Казнокрады в том, что ваше высочество погрязло в коррупции, самодуры в том, что вы никого не слушаете.

— В шулеры еще не записали?

— Пока нет, — позволил себе улыбнуться жандарм. — Но появился новый способ дуэли — Константиновский!

— Это еще что? — вырвалось у меня.

— Все просто. Повздорившие молодые люди берут револьвер с только одной заряженной каморой, крутят барабан и по очереди спускают курок, приставив его себе к виску. Тех, кому не повезет, объявляют самоубийцами, а счастливчики пользуются небывалым успехом среди столичной молодежи и экзальтированных дам.

— Вот же, прости Господи, долбо… идиоты! Ладно, с этим все понятно. Что скажешь о наших делах за границей?

— Господа европейцы готовят нам новую пакость. На сей раз, скорее всего, в Польше.

— Ну это не новость. Трубников говорил мне, что обосновавшиеся в Париже паны провели несколько манифестаций и даже начали вербовку в какой-то Легион Свободы.

— Ноты для этой увертюры пишут отнюдь не в Париже. Деньги на оружие для польских повстанцев придут из Лондона.

— Хотят поквитаться за Ирландию? Что ж, логично.

— Вы правы, Константин Николаевич. Причем поквитаться хотят не только с Россией, но и напрямую с вами.

— Я-то к польским делам каким боком?

— В том-то и дело! Ходят слухи, что генерал Горчаков намерен просить его величество об отставке, и на его место в Варшаве прочат именно вас.

— Бог мой, какой вздор!

— Не скажите, ваше высочество. Эта мысль уже неоднократно высказывалась в, скажем так, кругах, близких к императрице Марии Александровне. А через нее скоро дойдет и до его величества.

— Да и на здоровье! Я все равно никогда не соглашусь на это назначение.

— Как знать, — покачал головой Беклемишев. — Что, если это станет условием для августейшего согласия на ваш брак с графиней Стенбок-Фермор?

— Ты что-то знаешь? — пристально посмотрел я на своего «опричника».

— Нет, конечно. Но исключать такую возможность нельзя.

— Ладно, — вздохнул я. — Занимайся пока этим делом, а вот когда вернусь, тогда и поговорим.

Мне давно следовало создать нечто вроде «службы безопасности», и Беклемишев подходил на роль её главы как нельзя лучше. Окружавшие меня морские офицеры не годились в силу своеобразных понятий о чести, которые совершенно не мешали им проигрывать в карты доставшиеся от предков имения или соблазнять чужих жен, но прямо запрещали заниматься шпионажем или расследованиями. Дослужившийся до офицерских чинов Воробьев был недурным охранником, прекрасным исполнителем силовых задержаний, но для чего-то большего не имел ни должного образования, ни воображения. То же касалось и директора РТА Трубникова. Он и его люди годились для сбора информации, а также организации кампаний в прессе, но не более.

Вы можете спросить, отчего я занимаюсь личной спецслужбой, а не создаю государственную? Все просто. Если у себя на флоте и уж тем более в складывающейся промышленно-финансовой корпорации я волен делать все, что мне угодно, то в смежных ведомствах мое влияние, безусловно, ограничено. Не успею оглянуться, как во главе создаваемого органа госбезопасности окажется какой-нибудь заслуженный и облеченный монаршим доверием генерал, а ряды пополнят чистоплюи из гвардейских полков с безупречным формуляром и полным отсутствием необходимых как для разведки, так и контрразведки качеств.