– Гангстер носил фамилию Макиавелли, – сухо добавил Хэнсон.

– А книга, – сказал я, – называется «Государь».

С Адамом мы не встречались больше двадцати лет. Видеть-то я его видел – он мелькал в телевизоре, причем появлялся на экранах все чаще и чаще, и в конце концов не наткнуться на него стало трудно, – но общался с ним последний раз на вручении дипломов. С ним и с Мэри.

– Ну что, – сказал тогда Адам, легонько хлопнув меня по руке, – слава богу, все позади. Пойдем выпьем. Отпраздновать же нужно.

– Нет, – ответил я. – Не хочу.

А Мэри промолчала.

Не стану отрицать, я испытал потрясение, когда спустя столько времени увидел Адама на улице. И весьма неприятное потрясение – первое из трех, обрушившихся на меня в тот день одно за другим.

Во вторник после обеда я стоял в читальном зале возле высокого окна, выходившего на Сент-Джеймс-сквер. Моросил февральский дождь. Я наблюдал за зонтами, снующими внизу, как мокрые жуки, и машинами, что непрерывным потоком огибали площадь по часовой стрелке. Адам, видимо, только что пересек скверик посреди площади и остановился у ворот на северной стороне, выжидая удобного момента, чтобы перейти дорогу.

Тут-то я его и узнал. Несмотря на дождь, Адам был без шляпы и зонта. Плащ от «Бёрберри» расстегнут, голова запрокинута, ноги чуть расставлены. Адам улыбался, будто сырость и слякоть были ему совершенно нипочем.

В такой же позе он красовался, когда я увидел его впервые – это был первый день первого семестра в университете. Погода мало отличалась от сегодняшней. Я смотрел из окна своей комнаты на мощеный дворик и жалел, что не остался дома. А во дворике стоял Адам – с таким видом, словно он тут хозяин. Через полминуты выяснилось, что это мой сосед по комнате. Адам тоже поступил на английское отделение, так что весь год, не считая каникул, мы проводили вместе почти каждый день.

Поток машин расступился перед Адамом, будто Красное море. Он перешел дорогу. Сумка покачивалась у него на плече. И я понял: он идет сюда – в Лондонскую библиотеку.

Адам поднял голову и посмотрел прямо на окно читального зала. Меня он, конечно, не видел – было слишком далеко. Но я все равно повернулся и поспешил отойти, будто меня застигли за каким-то дурным занятием.

Лучше, наверное, сначала рассказать про Лондонскую библиотеку. Прежде всего, это дом – старый дом, который в 1841 году переделали в частную библиотеку, выдающую книги по абонементу. Среди читателей числились Диккенс и Теккерей, Карлейль и Джордж Элиот. С годами она разрасталась вширь, ввысь, вглубь, пока не превратилась в настоящий книжный лабиринт.

Читальный зал с колоннами на первом этаже все еще напоминает изысканно обставленную библиотеку весьма достойного джентльмена: кожаные кресла перед камином, полки со свежими номерами журналов, ряды высоченных книжных шкафов. Сколько лет сюда хожу – ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь повысил тут голос.

Говорят, собрание библиотеки насчитывает более миллиона книг на пятидесяти с лишним языках, а если измерить длину всех полок, получится больше пятнадцати миль. Теперь тут появились еще и электронные хранилища информации, но важнее всего, конечно, настоящие книги, напечатанные на бумаге. Я часто думаю, сколько же все это весит – бумага и типографская краска, слова и их смыслы.

Лондонская библиотека – в своем роде республика букв. У всех читателей, пока они оплачивают абонемент и соблюдают правила, равные права и привилегии. Возможно, именно поэтому я так дорожил этим местом. В Лондонской библиотеке я был наравне с остальными. Брак мой распался три года назад, и здесь я чувствовал себя дома в большей степени, чем в собственной квартире.

С годами книги множились, собрание росло, а с ним росла и сама библиотека. У читателей есть свободный доступ к полкам, уходящим в самые недра зданий, которые громоздятся за фасадом на Сент-Джеймс-сквер. В этом суровом и практичном мире литературы во все стороны, куда ни глянь, разбегаются книжные стеллажи.

Библиотека – единый организм, развивающийся на протяжении многих десятилетий. Здесь своя логика уровней и этажей, свои тайники, узенькие железные лесенки, неопрятные уголки, куда редко кто-нибудь забредает и где краска на стенах помнит еще Вирджинию Вулф. Иногда мне кажется, что библиотека на самом деле – это огромный мозг, а мы, читатели, с годами сменяющие друг друга, всего лишь мимолетные мысли, импульсы в этом мозгу.

Никогда не знаешь, что обнаружится на полках. Здесь прячется множество забытых томов, в которые, возможно, никто не заглядывал с самого их поступления в библиотеку. Где бы еще, к примеру, я раскопал «Голос ангелов» или узнал о долгой сонате мертвецов?

Но теперь в моем райском книжном саду завелся змей. Змей по имени Адам.

Я спустился по отделанной панелями лестнице в зал выдачи на первом этаже. Адам как раз прошел через рамку и убирал в бумажник ламинированный читательский билет. Значит, заглянул не просто так – он тут числится.

Адам свернул направо в небольшую комнату со шкафчиками для личных вещей. Я был уверен, что он меня не узна́ет. Адам никогда не замечал других людей. Да и, в отличие от него, я сильно изменился с нашей последней встречи: обрюзг, отрастил неопрятную бороду, в которой уже пробивалась седина, начал лысеть.

Стоя у окна, выходившего в читальный зал Лайтвелл, я уткнулся в блокнот и притворился, что просматриваю записи. Открылся блокнот на странице, куда я скопировал данные из компьютерного каталога, когда в первый раз искал там Фрэнсиса Юлгрива: всего две книги – «Суд незнакомцев» и «Ангельские языки», и то и другое – перепечатки с изданий 1950-х годов.

Краем глаза я заметил, как Адам прошел через зал к длинной стойке, за которой дежурили библиотекари, и положил на нее две книги – видимо, возвращал их. Библиотекарь, что была ближе к нему, впилась в него глазами – так делают многие, когда встречают знаменитость, – и заулыбалась. Лица Адама я не видел, зато мог полюбоваться, как он весь подтянулся, расправил плечи, будто бы даже чуть вырос – ну точно распушивший перья павлин.

Затем Адам отправился в комнату с каталогами и копировальными аппаратами, дверь в которую находилась у меня за спиной. Его книги так и остались лежать на стойке. Я подошел и взял верхнюю – обзор британской поэзии конца девятнадцатого века, сделанный в 1930-х годах критиком, который регулярно писал для литературного приложения «Таймс». Я и сам брал эту книгу, когда занимался Юлгривом, но не нашел там почти ничего ценного; Юлгрив упоминался лишь мельком.

Библиотекарь подняла на меня взгляд:

– Извините, я еще их не оформила. Хотите взять?

– Точно еще не знаю. Можно взглянуть? И на вторую тоже.

Она проверила коды и вручила мне книги. Я поднялся с ними обратно в читальный зал и уселся за свой стол. Вторая книга оказалась биографией Обри Бердслея. Эту книгу я тоже брал здесь. Бердслей иллюстрировал коллекционное издание 1897 года одного из самых известных стихотворений Юлгрива – «Последние четыре». В биографии мало что говорилось о связи Бердслея и Юлгрива: автор, как водится, мимоходом упоминал, не подкрепляя свое утверждение доказательствами, что эти двое вращались в одном сомнительном лондонском кругу, и рассказывал о том, как Бердслей пытался выбить деньги из публиковавшего Юлгрива издателя. Верхний уголок у страницы с этим рассказом был загнут. Отвратительная привычка! Адам постоянно вот так загибал уголки в моих книгах, отчего я впадал в бешенство.

Именно тогда я и понял: второе потрясение за день не было простым совпадением. Адам наверняка тоже раскапывает биографию Фрэнсиса Юлгрива.

«Мерзавец, – подумал я. – Мало ему? Мало он у меня отнял?»

Я машинально перелистывал страницы, и взгляд вдруг зацепился за что-то желтое – желтый стикер рядом со сноской на источник, относящийся к иллюстрации. Еще одна излюбленная привычка Адама – он вечно оставлял в чужих книгах закладки. Раз запихал высохший ломтик бекона в мое «Сентиментальное путешествие» Стерна.