Я присмотрелся к зданию и начал смутно припоминать. Верно, давным-давно здесь находился продовольственный магазин, где мы изредка делали покупки. Точнее сказать, мы с отцом. Маме здесь не нравилось. Она говорила, что тут тесно и выбор небольшой. Возможно, многие разделяли это мнение, что и привело к закрытию магазина и появлению на его месте «Гудвилла». А вот папа любил здесь бывать. Когда мама посылала его купить молока или хлеба, или когда ему самому нужна была пена для бритья или газета, или…

Да, когда мы приходили сюда, папа всегда шел в книжный отдел. Недалеко от входа стоял длинный стеллаж с книгами в мягкой обложке и газетами. Перед уходом мы всегда задерживались там, и папа обязательно покупал новую книгу. Шпионский роман, детектив или вестерн – что же еще? Вспоминал ли он в те минуты о своей собственной книге? Думал ли о том, какая карьера могла его ждать, не брось он все ради нас с мамой? Он никогда не давал воли чувствам и всегда выглядел довольным жизнью, но кто знает, что творилось у него внутри, когда он видел все эти книги?

– С противоположной стороны ведь была автостоянка? – спросил я.

– Точно.

– А рядом с ней, за оградой из проволочной сетки, – другой дом? Сквозь сетку весь двор был виден как на ладони.

Продавец кивнул:

– Точно.

– Я, как и вы, в детстве приходил сюда с отцом. Он показывал мне лошадей. Помните?

– Каких лошадей?

– Тот дом по соседству уже тогда стоял заброшенным. Видимо, район не всегда был благополучным. Так вот, во дворе этого дома кто-то держал пару лошадей. Они разгуливали там и щипали травку. Не помните?

Парень затушил сигарету и покачал головой:

– Нет, не помню никаких лошадей.

– Точно говорю, они там были, – настаивал я.

– Все возможно, – ответил продавец и вернулся в магазин.

Но я-то помнил наверняка. Мы ходили сюда за покупками, и по пути к машине папа обязательно говорил: «Хочешь проведать лошадок?»

Я всегда соглашался. Я думал, мой папа – волшебник, иначе откуда ему было знать, что там живут лошади? И как он мог догадаться, что мне хотелось их увидеть?

Быть может, глядя на этих одиноких и всеми брошенных коняг, так не к месту оказавшихся в этом районе, папа размышлял, какие еще вестерны мог написать – и обязательно написал бы?

Я сел в машину и отъехал за магазин. Стоянка пришла в запустение, асфальт давно потрескался и зарос сорняками. Я припарковался у насквозь проржавевшей, но оставшейся на месте ограды. Выходя из машины, я бросил взгляд на коробку с книгами. Наследие моего отца. Если не считать меня, самый яркий след, оставленный им в этом мире.

Я подошел к ограде и прикоснулся к проволочной сетке. Ржавчина крошилась и осыпалась под пальцами. Я присмотрелся.

Фундамент дома просел; от здания остались лишь полуразрушенная печная труба да несколько гнилых досок. И как бы долго и пристально я ни вглядывался, лошадей там давно уже не было.

Начнем, пожалуй, так: со стороны жизнь мистера Бергера могла бы показаться скучной и однообразной. Возможно, он и сам согласился бы с такой оценкой.

Мистер Бергер служил в жилищном отделе заурядного английского муниципального совета в должности регистратора закрытых счетов. Его обязанности сводились к тому, чтобы год за годом составлять списки тех, кто выехал из выделенного советом жилья, не уплатив по счетам. Выселение представляло собой нелегкую задачу и порой превращалось в затяжную переписку между советом и арендатором. Это напоминало обмен сообщениями между окруженным крепкой стеной городом и осадившей его армией. Вне зависимости от того, была ли это плата за неделю, за месяц или даже за год, мистер Бергер заносил сумму в большую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете, носившую название «Реестр закрытых счетов». В конце года он сравнивал фактическую арендную плату с той, что должна быть предоставлена. Если он вел свои записи правильно, разница совпадала с итоговой суммой в его реестре.

Даже сам мистер Бергер считал, что смысл этих действий уловить довольно трудно. Редко какой водитель такси или попутчик в поезде либо автобусе расспрашивал о его занятиях после того, как мистер Бергер вкратце упоминал о них. Но он не обижался. У него не было иллюзий относительно себя самого и своей работы. Он прекрасно ладил с коллегами и с удовольствием составлял им компанию за пинтой пива, но не более того, в конце рабочей недели. Он добросовестно сдавал деньги на подарки сотрудникам к свадьбе или к выходу на пенсию, а также на похоронные венки. Однажды в его сердце затеплилась надежда, что и он сам может вскоре стать адресатом для подарков: в то время регистратор робко ухаживал за одной девушкой из бухгалтерии. Намерения мистера Бергера, казалось, встречали благосклонный прием, но отношения пары целый год не двигались с места, а потом у него появился более решительный соперник. Девушка, по всей видимости, отчаялась дождаться, когда мистер Бергер отважится переступить некую запретную черту, и вышла за другого. Следует признать, что мистер Бергер – и это многое о нем говорит – сделал свой взнос на ее свадебный подарок, не выказав и тени обиды.

Жалованье регистратора не было ни скудным, ни особенно щедрым, однако его вполне хватало на одежду, еду и кров над головой. Оставшаяся часть уходила на книги. Мистер Бергер жил фантазиями, которые подпитывались романами. Большую часть его квартиры занимали полки, уставленные любимыми книгами. В их расстановке мистер Бергер не придерживался строго определенного порядка. Да, он ставил рядом труды одного автора, но не располагал книги ни по алфавиту, ни по тематике. Он мог в любое время протянуть руку и взять нужный том, и этого ему было достаточно. Порядок – удел скучных людей, а мистер Бергер вовсе не был таким скучным, каким казался. (Недовольные собственной жизнью порой принимают удовлетворенность других за беспросветную скуку.) Возможно, мистер Бергер временами и ощущал одиночество, но не тяготился им, проводя досуг за чтением.

Полагаю, что в моем рассказе мистер Бергер может предстать пожилым человеком. Но это не так. Ему было тридцать пять, и он, ничуть не опасаясь быть принятым за кумира публики, все же имел довольно привлекательную внешность. Однако что-то в его облике производило впечатление если не полного равнодушия, то, во всяком случае, отсутствия деятельного интереса к противоположному полу; впечатление, усиленное воспоминаниями о том, что произошло – или же, напротив, не произошло – между ним и девушкой из бухгалтерии. Так и получилось, что мистер Бергер оказался причисленным к серой массе старых дев и закоренелых холостяков – этому легиону замкнутых, странных и печальных людей, к каковым на деле не относился. Ну хорошо, возможно, в определенной мере относился к последним: пускай он никогда не упоминал об этом и даже отказывался признаться самому себе, но все же сожалел, что не сумел подобающим образом выразить свои чувства к девушке из бухгалтерии, и безропотно смирился с тем, что ему не суждено связать свою жизнь с другой женщиной. Постепенно душа его словно застыла, окаменела, и книги, которые он читал, лишь подтверждали его взгляд на самого себя. Он не был великим романтическим героем, но и трагическим тоже. Скорее он напоминал тех рассказчиков в романе, на которых автор порой вешает сюжет, словно пальто, пока не появится настоящий герой, чтобы примерить его на себя. Превосходный и ненасытный читатель – вот кем был мистер Бергер, упорно не желавший понимать, что та жизнь, которую он наблюдает, является его собственной.

Осенью 1968 года, в тридцать шестой день рождения мистера Бергера, совет объявил о переезде. До того момента разные отделы были разбросаны по всему городу, словно сторожевые заставы. Но теперь власти решили, что целесообразнее собрать их в одном, выстроенном по специальному проекту здании, а освободившиеся помещения продать. Мистер Бергер был крайне опечален таким поворотом событий. Жилищный отдел занимал несколько обветшавших кабинетов в большом краснокирпичном доме, в котором некогда располагалась частная школа, и в его неприспособленности к новому роду деятельности была своеобразная прелесть. Новое здание представляло собой примитивную коробку, спроектированную одним из тех последователей Ле Корбюзье, кто считает своим долгом заменить любую индивидуальность и эксцентричность безликостью, воплощенной в стали, стекле и бетоне. Такой вот приземистый бункер и занял территорию, на которой прежде стоял прелестнейший вокзал Викторианской эпохи. Со временем мистер Бергер узнал, что остальные жемчужины архитектуры города тоже вскоре обратятся в прах, и новые уродливые постройки непременно отравят души горожан, поскольку иначе и быть не может.