Только вот мне совсем не было приятно его видеть. Ни для него, ни для меня ничего приятного из нашей встречи не вышло.

Адам потерял равновесие и с ужасающим грохотом рухнул вниз. По лестнице запрыгали ноутбук и остальные вещи. Их громыхание словно складывалось в некую резкую атональную мелодию. Долгую сонату мертвецов.

Я сбежал по лестнице. Адам распластался на полу лицом вниз, вокруг валялись его книги и записи. Он не двигался, не издавал ни звука. Его голова плавала в луже крови. Я вдруг подумал, не протечет ли она сквозь решетчатый железный пол на нижний уровень. Еще, чего доброго, испортит книги.

Я насторожился, но мой слух не уловил ни торопливых шагов, ни голосов – лишь знакомые гудение и шелест. Еще я слышал собственное учащенное дыхание, которое шумно вырывалось изо рта.

В момент падения отскочил и теперь лежал подле стеллажа ноутбук. Он выглядел неповрежденным. Рядом с головой Адама валялись очки – они тоже уцелели. Помню, как я подумал: «Действительно, тут очень легко оступиться, если ты забыл снять очки для чтения. Особенно на лестнице».

На полу у моих ног лежал телефон. Видимо, Адам нес его в руке.

Я поднял его – еще один айфон. По экрану змеились трещины. Машинально я нажал на кнопку, но экран не загорелся. Телефон разбился. Но откуда он у Адама?

«Мертвый телефон, – подумал я. – Что знают мертвые предметы».

Я вышел из библиотеки, в третий раз пересек под дождем парк, а потом сел на поезд до Кью-Гарденс.

В такое время пассажиров в подземке почти не было. На соседнем сиденье кто-то оставил вечерний номер «Метро», и, пока поезд устало катил на запад, я делал вид, что изучаю газету.

Кроме меня, в вагоне было еще четыре человека. Никто ни на кого не смотрел. Напротив, чуть в стороне, сидела женщина с тонкими чертами лица, моложе меня, на вид лет тридцати с небольшим. Вылитая героиня русского романа. Ей бы на тройке путешествовать, а не в лондонской подземке (хотя читала она при этом электронную книжку).

Вот и Кью-Гарденс. Поезд остановился, но я не спешил – подождал, пока станцию покинут остальные пассажиры. Трое воспользовались восточным выходом на Мортлейк-роуд. Спустя пару минут я последовал за ними.

Дождь припустил еще сильнее. Первый пассажир, идущий впереди, куда-то свернул, второй зашел в дом справа. Передо мной по блестящей от дождя мостовой шагала только та женщина с тонко очерченным лицом. На ней были длинное черное пальто, высокие черные сапоги, в руках она держала зонт. Она явно направлялась к Рован-авеню.

Чтобы она не подумала, будто я за ней увязался, я не сразу повернул за угол – постоял немного под деревом. Хотя прятаться от дождя толку не было: я уже весь промок насквозь.

Спустя пару секунд я вышел на Рован-авеню. Дом номер двадцать три располагался на другой стороне улицы. В прихожей и в окне эркера, закрытом жалюзи, горел свет. Я совершенно не представлял, что скажу Мэри, и хватит ли мне храбрости позвонить в дверь. Но это было не важно. Лишь бы узнать, что она тут, в этом доме. Убедиться, что она жива и здорова.

Женщина из поезда пересекла Рован-авеню. Я медлил. Она подошла к воротам дома двадцать три и открыла их.

Я бросился следом и притаился за черным джипом – таким огромным, что за ним с легкостью укрылся бы и слон. Чуть передвинулся, и теперь мне стало видно маленькое крылечко, на котором остановилась незнакомка. Она закрыла зонт и поставила его на пол рядом с дверью.

Над крыльцом горел фонарь, и казалось, что женщина стоит на крошечной сцене. Она оглянулась через плечо, и я увидел ее ярко-белое лицо, будто составленное из острых углов и теней.

Дверь открылась. На пороге стояла Мэри. Она успела переодеться в темно-синее платье.

– Джанин, – сказала Мэри. – Джанин.

Они обнялись, но объятия эти были отнюдь не дружескими.

– Мне так жаль, – продолжала Мэри. – Представляешь, он взял мой телефон.

– И теперь он знает?

– Наверное, прочел сообщения. Но ты заходи.

И Мэри увлекла гостью внутрь. При этом она лучезарно улыбалась. Дверь захлопнулась.

Я закрыл глаза. Капли дождя стучали по черной блестящей крыше джипа. Где-то на Мортлейк-роуд просигналила машина. Приглушенно гудели моторы, шелестели о влажный асфальт шины. В каком-то доме неподалеку на мгновение приоткрылась дверь, и до меня донеслись звуки фортепиано – звуки грустнейшей на свете мелодии.

Закрыв глаза, я слушал долгую сонату мертвецов.

Отец умирал медленно.

Всю жизнь он был здоров как бык, но, едва ему перевалило за шестьдесят, заболел редким неврологическим расстройством, которое постепенно его убило. Сначала у него отнялись ноги. Вскоре он уже не мог самостоятельно одеваться и принимать пищу, а затем и вовсе оказался прикован к постели и вынужден лежать в подгузниках для взрослых. Их несколько раз в день меняла сиделка, без лишних церемоний умело переворачивая больного с одного бока на другой.

Глаза отца оставались умными и проницательными. Мы прекрасно знали, что разум не покинул его. Лишь тело понемногу выходило из строя, словно электроприбор, у которого садились батарейки. У отца будто бы кончался завод, и все жизненные процессы медленно останавливались, по мере того как он терял способность двигаться и контролировать себя.

В конце концов он утратил и дар речи.

На несколько месяцев его голос превратился в хриплый шепот. Любое слово давалось с огромным трудом. Даже простые слова вроде «да» стоили ему пяти минут времени и множества драгоценных сил, которых у отца и без того оставалось мало.

Я навещал его куда реже, чем следовало бы. Жил я в четырех часах пути, в маленьком студенческом городке посреди Кентукки, и вел в местном университете курс американской литературы для ленивых и безразличных ко всему подростков из среднего класса. В целом работа мне нравилась, и я постоянно использовал свою занятость как оправдание, чтобы лишний раз не ездить к отцу и не видеть, как он умирает на больничной койке. По правде же, я просто не знал, чем ему помочь. Даже когда отец был здоров и разговаривал нормально, мы не часто общались. Наши политические взгляды расходились; он узнавал последние новости по «Фокс ньюс», а я – по «Эм-эс-эн-би-си». Он всю жизнь был деловым человеком и торговал автомобильными запчастями по всему Ржавому поясу, я же всегда хотел жить в башне из слоновой кости, то есть проза бытия меня мало волновала.

Наши литературные предпочтения также не совпадали. Темой моей диссертации был Фицджеральд, в частности «Великий Гэтсби». Вкусы отца были куда более заурядными. Он штудировал все, что попадало в списки бестселлеров. Когда я был ребенком, он читал Алистера Маклина и Джека Хиггинса. Затем перешел на Тома Клэнси и Джеймса Паттерсона. Книги с большими яйцами, как говорила моя бывшая жена – преподаватель английского языка. Книги с большими яйцами.

Самым любимым жанром «книг с большими яйцами» у отца был вестерн. Он обожал ковбойские романы, саги о жизни на Диком Западе – словом, главное, чтобы много стреляли. Он читал Макса Брэнда, Уилла Генри и Люка Шота. Любимцем отца был Луис Ламур. Отец прочитал все его произведения, когда-либо издававшиеся. Он регулярно их перечитывал и приобретал по нескольку экземпляров одной и той же книги. Зачитав том до дыр, он брал такой же и читал снова и снова. Для человека, выросшего в Вермонте, прожившего почти всю жизнь в Огайо и ни разу не выезжавшего западнее Миссисипи, такое поведение было необычным.

Поэтому книги мы тоже не обсуждали.

Но я слышал его самые последние слова.

Это случилось примерно за три недели до его смерти. Я пожаловал к нему с редким визитом. В университете начались осенние каникулы, и мать постоянно названивала мне, намекая, что старику недолго осталось. Она использовала для этого выражения вроде «Что ж, твой отец уже не так бодр, как прежде» или «Ну, теперь нам остается только ждать». Я все понял. Мама хотела, чтобы я попрощался с ним.