Самой сложной для нас стала тема нечистой силы.

Я видел, что Пятница меня не понимает: он по врожденной доброте своей никак не мог согласиться с тем, что существует сила, которая стремится не только погубить человека, но и заставить его самого совершать дурные поступки. Мои объяснения о происхождении злого духа, его кознях, уловках и ненависти, о слабости человека и поклонении дьяволу, который принимает тысячи личин, были пустым звуком.

– Господин сказал, что Бог сильный и могучий? – Пятница вопросительно посмотрел на меня. – Так? Сильнее дьявол?

Я энергично закивал в ответ, заранее зная, о чем он сейчас поведет речь.

– Раз Бог больше злого духа, – продолжал Пятница, – почему он не убить дьявол, чтобы зла не было совсем?!

Он требовательно ждал ответа, и мне ничего не оставалось, как самыми простыми словами объяснить, что дьявол будет наказан в день Страшного суда, сгорит в вечном огне… Но моего дикаря эти слова лишь раззадорили. Он отмахнулся от меня, как от докучливой мухи, и возмущенно воскликнул:

– Зачем так долго ждать? Почему не сегодня? Пятница не хочет ждать!

– У меня нет ответа на это твое «почему», – в конце концов разозлился я. – Ты лучше спроси, почему мы оба до сих пор живы? Ведь мы тоже грешим и огорчаем Бога, а он терпит и даже прощает…

Пятница задумался, затем вскочил и начал расхаживать вокруг меня, беспрерывно повторяя: «Хорошо, хорошо, это хорошо. Бог простит всех злых. Надо покаяться…»

Я смотрел на него, недоумевая, пока окончательно не понял, что мой индеец, будучи чистой, наивной и в то же время глубокой натурой, сам во всем разберется, сам придет к Богу, полюбит Христа и возненавидит врага рода человеческого. Мне оставалось только горячо молиться о душе моего чудесного товарища и помощника во всех моих делах – нынешних и будущих…

Прошло три года. Беседуя с Пятницей и читая ему Библию, я многому учился и сам; то, чего я раньше не знал или не понимал, открылось мне во всей своей полноте. Я не ведаю, смог ли я полностью изменить натуру моего дикаря, но сам я ежедневно благодарил Бога за то, что он послал мне такого товарища. Я больше не был одинок, жизнь моя стала полнее и радостнее. Эти три года я прожил вместе с Пятницей в душевном мире и счастье, если, конечно, есть еще на земле полное счастье. «Как хорошо было бы, – часто думал я, мечтая, – вернуться вместе с ним в Англию. Со мной рядом всегда был бы преданный и любящий друг, на которого можно положиться».

Мой Пятница постепенно становился добрым христианином, даже лучшим, чем я. Он был искреннее, моложе, над ним не висел груз прошлого…

Со временем он стал гораздо свободнее говорить по-английски, хоть и коверкал по-прежнему некоторые сложные слова, а фразы строил на туземный манер. Зато понимал он теперь практически все. В дождливые дни я рассказывал ему о своих приключениях, и он слушал меня завороженно, как ребенок слушает старую сказку. Особенно Пятница интересовался подробностями моей жизни на острове в первые годы после кораблекрушения. О своих бедах и страданиях я не говорил; мне хотелось дать понять этому еще совсем молодому человеку, что ни при каких обстоятельствах не нужно отчаиваться. Рассказывал я и о том, чему научился здесь.

Я открыл моему любознательному приятелю тайну пороха и научил его стрелять из ружья. Я подарил ему стальной нож, к которому он относился трепетно и бережно, и сделал портупею из кожи, наподобие тех, что носят английские охотники на крупную дичь, только вместо охотничьего тесака приспособил к портупее топорик, остро заточив лезвие. Топорик мог служить не только инструментом в повседневной работе, но и боевым оружием. А меткостью, ловкостью и силой мой приятель обладал, я думаю, в большей мере, чем любой из его туземных сородичей.

Трудно было найти более благодарного слушателя, чем Пятница.

Я поведал ему о различных странах Европы, в особенности подробно о моей родине – Англии. Описал государственное устройство, наши законы и обычаи, характер англичан, их привычки, объяснил, как мы совершаем богослужение. Пятница с живым интересом слушал о том, как мы ведем торговлю с другими народами, плавая по морям на торговых судах.

Однажды мы отправились с ним взглянуть на то место, где сел на мель корабль, на котором я отправился в свое последнее путешествие из Бразилии. Там уже и следов не осталось от несчастного судна, но я в мельчайших деталях рассказал ему обо всем: и какая страшная была буря, и как мы пытались спастись, и что произошло потом со мной и экипажем судна, который до последнего человека поглотило море.

Показал я Пятнице и почти развалившуюся шлюпку – ту самую, на которой мы надеялись добраться до острова. Я вспомнил, как когда-то бесплодно пытался сдвинуть с песка тяжелую посудину, чтобы спустить ее на воду, и как, совершенно отчаявшись, бросил это занятие.

Глядя на обломки шлюпки, Пятница внимательно слушал меня, но лицо его оставалось задумчивым. Я спросил, о чем он думает, и мой спутник, немного помолчав, ответил:

– Я видеть такой пирога. Плавать то место, где быть мой народ…

Я не совсем понял значения этих слов: должно быть, похожую шлюпку принесло штормовыми волнами и выбросило на побережье там, где обитали индейцы его племени. И неудивительно – ведь морские торговые пути в Карибском море проходят среди коварных течений, рифов и мелких островов, а свирепые ураганы здесь совсем не редкость.

Затем Пятница пояснил, что какая-то «сильно большая пирога» была выброшена на берег бурей. Я представил себе, как произошло кораблекрушение и шлюпку оторвало от судна… В тот момент я даже не думал о моряках, мне не приходило в голову, что шлюпка могла оказаться с людьми, и продолжал расспрашивать Пятницу о том, как она выглядела.

Пятница описал лодку довольно подробно, однако лишь после того, как он с гордостью произнес: «Мы спасли много разный люди!» – я осознал всю важность рассказа индейца.

Я схватил его за руку и с жаром воскликнул:

– Там, в шлюпке, были белые люди?

– Да, – невозмутимо отвечал Пятница. – Полный пирога белый люди.

– Сколько их было? Что с ними стало?

– Они живут у мой народ. Много. – Он принялся показывать на пальцах.

«Семнадцать… – сосчитал я и подумал: – А не те ли это моряки, которые спаслись с испанского корабля, разбившегося в бурю о рифы у оконечности нашего острова? Вполне возможно, что они пересели на большую шлюпку, а течение отнесло их в открытое море и прибило к земле дикарей…»

Я принялся выпытывать у Пятницы подробности.

– Ты точно знаешь, что все белые люди живы? Что никто из них не заболел гнилой лихорадкой, не умер?

– Пятница не обманывать господин. – Мой приятель даже слегка обиделся. – Живой, – подтвердил он и показал мне четыре пальца, – столько годы живой белые люди. Мой народ дает им есть…

– И вы их не убили, не съели по вашему обычаю? – на всякий случай осторожно осведомился я.

– Зачем убили? – Пятница с удивлением посмотрел на меня. – Мир. Мой народ помогать белый братья. Наши съесть враг только на война, после битва.

На этом мы закончили разговор, и некоторое время я больше ни о чем его не расспрашивал.

Прошло довольно много времени, и вот однажды в погожий день я отправился с Пятницей прогуляться на восточное побережье острова. Когда-то оттуда я впервые увидел неизвестную землю на горизонте и решил, что это южноамериканский материк. Но как только мы поднялись на возвышенность и перед нашим взором возникли очертания дальних берегов, мой приятель неожиданно громко закричал, начал прыгать, кружиться, размахивать руками и звать меня.

Я бросился к нему и спросил, что случилось.

– О радость! Смотри, господин! – воскликнул Пятница, указывая в морскую даль. – Там… Моя земля… Мой народ!

При виде счастливого лица индейца, его блестящих глаз и искреннего душевного порыва я почувствовал, как сжалось мое сердце. Казалось, дай ему волю – и он птицей полетит через море к родным хижинам. Однако в тот же миг в душе моей зародилась горькая печаль – я усомнился, что мой верный товарищ и слуга так уж предан мне. С этой минуты мне стало казаться, что при первой же возможности Пятница вернется к своим соплеменникам и очень скоро позабудет и новую веру, и меня, и то, чему я его научил.