Еще не зная характера и привычек моего дикаря, я раздумывал, как обезопасить себя от его простодушного любопытства или от непредсказуемых поступков, однако все эти предосторожности оказались излишними. Пятница настолько ко мне привязался, был до такой степени деликатен и услужлив, что мои опасения быстро рассеялись, а моя дверь всегда оставалась открытой настежь. Никто и никогда не имел такого преданного, верного и доброго слуги и товарища, каким был мой Пятница.

С каждым днем он все больше нравился мне.

К тому же Пятница, как выяснилось, был необыкновенно толковым и сообразительным малым; он, как говорится, все схватывал на лету. Мне очень хотелось иметь в его лице собеседника и поскорее научить всему, что могло быть полезным для него, а главное – чтобы мы как можно быстрее начали понимать друг друга. Здесь, на острове, существование было непростым, а для него еще и не вполне понятным. Пятнице, лишенному привычного окружения, нужно было менять все свои привычки, вслушиваться в незнакомую речь и приспосабливаться к новым правилам жизни.

Однако он оказался толковым учеником, веселым, любознательным и прилежным. Он по-детски радовался, когда понимал меня и когда я его хвалил. Что до моих ощущений, то теперь мне жилось гораздо легче и приятнее, и, если бы не постоянная угроза вторжения воинственных дикарей, я согласился бы до конца своих дней остаться с Пятницей на этом острове…

Когда мы немного сжились и привыкли друг к другу, я подумал, что неплохо бы окончательно отучить Пятницу от людоедских привычек. Кормил я его в основном молочной пищей и хлебом; теперь же я посчитал, что настало время моему дикарю поменять свои кулинарные пристрастия и отведать обычного мяса.

Дня через три после того как мы обосновались в нашей крепости, я взял Пятницу с собой на прогулку. У меня был план привести козленка из дальнего загона и приготовить мясное блюдо, чтобы дать его отведать индейцу. Но еще на полпути к лесу мы заметили невдалеке небольшое стадо диких коз. «Стой на месте!» – шепнул я парню, затем вскинул ружье, прицелился и выстрелил. Один козленок упал, остальное стадо врассыпную бросилось прочь.

После того как прогремел выстрел, Пятница замер, недоуменно уставившись на убитое животное. Не в силах взять в толк, что произошло, он принялся ощупывать себя, полагая, что и его могло ранить. Пришлось успокоить беднягу и объяснить, что я не собирался причинять ему вреда; улыбаясь, я показал ему на неподвижно лежащего козленка и велел забрать тушу и нести ее за мной. Пока он выполнял мое поручение, я снова перезарядил ружье.

В лесу, куда мы вскоре вошли, я увидел сидящую на ветке птицу, похожую на ястреба. С целью преподать Пятнице еще один урок, я подозвал его к себе, указал на птицу, затем на ружье в моих руках и на землю под деревом, куда птица должна была упасть после выстрела. Вслед за этим я вскинул ружье, выстрелил, и добыча камнем рухнула вниз. Мой дикарь и на этот раз вздрогнул, но не испугался. Пятница поднял птицу, осмотрел рану, а затем внимательно исследовал ствол ружья. Он уже не удивлялся тому, что произошло, так как сразу понял связь выстрела и смертельной раны, однако я никак не мог втолковать ошеломленному Пятнице, что именно заставляет ружье исторгать грозный огонь и грохот. Ведь он не видел, как и чем я заряжаю оружие, и решил, что внутри предмета, с которым я никогда не расстаюсь, обитает волшебное живое существо.

Поняв это, он выразил полное изумление и пустился плясать вокруг ружья, выражая ему свое преклонение, да так бурно, что мне ничего не оставалось, как схватить Пятницу за плечо и немного встряхнуть, чтобы привести в чувство. Дай ему волю, он бы соорудил на этом месте алтарь. Дома я подсмотрел, как мой приятель почтительно беседует с оружием, не смея к нему даже приблизиться, а не то чтобы прикоснуться. Это была, как я догадался, молитвенная просьба, обращенная к духу ружья: не убивать его…

Как только мой спутник немного опомнился, я попросил его поднять и принести подстреленную дичь. Ему пришлось поискать добычу в траве, так как я лишь ранил птицу и она попыталась отлететь, но снова упала и замерла. Пока Пятница рыскал в траве и нес добычу, вертя ее в руках и пристально разглядывая, я зарядил ружье в надежде еще поохотиться. Однако по пути нам больше ничего не попалось; добравшись до загона, я подоил коз, собрал молоко в кувшины и решил, что пора возвращаться домой.

Козленка, которого мы принесли с собой, я освежевал и разделал. Затем, взяв добрый кусок свежего мяса, сварил его в котелке с кореньями и приправами. Когда же мы с Пятницей сели ужинать, я угостил его для пробы похлебкой и куском козлятины.

Угощение ему понравилось; но больше, чем похлебку, Пятница одобрил вареное мясо. Вот только с солью у нас вышла загвоздка. Показав на горшочек с солью, стоявший на столе, он скривился, стал отплевываться и всячески давал понять, что это очень невкусно. Для убедительности он даже прополоскал рот чистой водой. В ответ на это я лишь усмехнулся и в свою очередь показал, что еда без соли мне не по нутру. Это упрямца не убедило; он еще долго брезгливо морщился, когда я ставил на стол к обеду соль. Позже, научившись готовить еду, Пятница смирился с моими вкусами, но приготовленная им стряпня всегда оставалась недосоленной.

Спустя некоторое время я решил угостить моего слугу еще и жареным козленком. Для этого я развел огонь так, как делают у нас в Англии, чтобы приготовить жаркое на вертеле. Чтобы мясо получше прожарилось, я вбил две крепкие рогатины по обе стороны кострища, положил поперек жердь, привязал к ней кусок сырой козлятины и вращал его над огнем до тех пор, пока мясо не покрылось золотистой корочкой и не стало мягким и ароматным. Пятница неотрывно следил за моими руками и тем, как я колдую над вертелом, почтительно подавал нож, которым я пробовал, готово ли блюдо. Потом он осторожно отнес на стол свой кусок дымящегося мяса, который я ему предложил отведать. Восторгу его не было границ, едва он впился своими крепкими зубами в угощение; сок стекал по его губам и подбородку, глаза блестели. Насытившись, Пятница объявил мне, что с этого дня он никогда больше не будет есть человечину, которая не идет ни в какое сравнение с приготовленным мною жарким.

Очень скоро я усадил его за работу. Я дал ему ступку и показал, как нужно толочь ячмень, чтобы зерна превратились в муку. Затем он просеивал муку, а я рассказывал ему, для чего это необходимо и как из муки замешивают тесто и выпекают хлеб. Он все отлично понял, наблюдая за моими дальнейшими действиями, за тем, как я замесил на козьем молоке тесто и нажарил лепешек. После этого на его глазах я испек хлеб из пшеничной муки. Через какое-то время Пятница уже мог заменить меня в этом деле, и мне показалось, что такая работа моему помощнику пришлась по душе.

Теперь, когда население острова увеличилось ровно вдвое, встал вопрос о продовольствии. Оба мы должны были ежедневно обедать и ужинать, поэтому я решил увеличить посевы, нашел новый участок и принялся за расчистку земли и строительство ограды. Пятница усердно помогал мне. Я рассказал ему о цели нашей трудной и кропотливой работы; он был тронут тем, что я так о нем забочусь, и очень старался даже в мелочах быть мне полезным.

Без сомнения, это был самый счастливый год моей жизни на острове.

Я учил Пятницу английскому языку, и вскоре он довольно сносно его освоил. Теперь мой индеец знал названия и назначение почти всех предметов, которые употреблялись в нашем обиходе, географию тех мест, куда я его посылал, а уж такие слова, как «поле», «ферма», «грот», «бухта» «остров», стали для него самыми привычными.

Он так полюбил беседовать со мной, что мой язык, пребывавший в бездействии на протяжении стольких лет, иногда просил пощады. Но и без этих долгих разговоров чистосердечный, отзывчивый и добрый Пятница был для меня источником душевного подъема и спасением от гнета многолетнего одиночества. Мы все больше привязывались друг к другу.