Когда в августе начался дождливый сезон, мне пришлось вернуться домой – в мою крепость под холмом. Безусловно, я мог бы накрыть шалаш парусиной и утеплить его, но здесь не было ни холма, надежно защищавшего мое жилище от ветра, ни пещеры на случай продолжительных проливных дождей.

3 августа

Весь виноград, собранный в долине, отлично высох. У меня получилось до двухсот больших гроздьев превосходного изюма, которые я снес в погреб. И вовремя: с середины августа по октябрь дожди лили почти непрерывно. Иногда они превращались в настоящие водопады, и я по нескольку суток не высовывал носа из пещеры.

Тогда же произошло удивительное событие.

Одна из моих кошек давно сбежала; я решил, что она погибла, и долго сокрушался по этому поводу. Вторая затосковала и вскоре околела – они были сестрами и очень ладили друг с другом, забавляя меня. И вдруг эта беглая кошка вернулась ко мне в пещеру, да не одна, а с тремя котятами вполне европейской внешности. Я видел на острове животных, похожих на диких котов, но никак не предполагал подобного поворота событий. От этих трех котят впоследствии развелось несметное потомство, такое шумное и прожорливое, что порой мне даже приходилось жалеть, что когда-то я спас наших кошек с корабля.

Избегая сырости, я не выходил из убежища, хотя понимал, что пора добывать себе пропитание. Выбрался всего дважды: в первый раз убил козла, а во второй, 26 августа, нашел на берегу огромную черепаху. Мое меню в это дождливое время было простым и питательным: завтрак – изюм, на обед – кусок жареной козлятины или черепашьего мяса, фрукты; ужин состоял из черепашьих яиц.

Чтобы не сидеть без дела во время дождей, я занялся своим тайным подземным ходом, расширил его, укрепил и сколотил из досок дверь, которая изнутри запиралась на деревянную щеколду. Теперь я мог возвращаться домой с любой ношей, не пользуясь лестницей.

30 сентября

Ровно год, как я попал на остров. Я спустился на берег к своему календарю и посмотрел на последнюю зарубку. «Сколько еще дней и ночей предстоит мне тут провести?» – печально подумал я. Горизонт был все таким же пустынным. Однако сердце мое не покидали вера, воля к жизни и готовность преодолеть любые трудности.

Чернил оставалось все меньше, и я пришел к выводу, что записывать нужно только самые значительные события.

Заметив, что в этих широтах дождливое время года чередуется с засушливым, я сделал выводы, которые, к сожалению, не помогли мне избежать ошибок. У меня был небольшой запас семян ячменя и пшеницы, и вот, дождавшись окончания дождей, я решил их посеять. Задумано – сделано. Я вскопал своей неуклюжей лопатой клочок земли, разделил его пополам и занялся сельскохозяйственной деятельностью. Всех семян я не использовал, оставив по горсточке и тех, и других. И хорошо, что я поступил именно так – из первого моего посева ни одно зерно не взошло, потому что наступила долгая жара. Я поливал свое поле родниковой водой, однако все было без толку. До следующей весны не показалось ни одного ростка.

Сбереженные семена я посадил в другом, более низком и влажном месте, и они дали обильный урожай. Но, поскольку и в этом случае я отложил четвертую часть семян про запас, сбор оказался не велик. И все же начало было положено. В то же время – а это было примерно в ноябре – я наведался на мою «дачу» в долине и обнаружил, что колья ограды, срубленные в ближайшей рощице, пустили побеги наподобие ивы и мой частокол зазеленел. Я аккуратно подровнял его, и в течение трех лет он так разросся, что из зелени получился шатер, дающий густую тень. Это подсказало мне посадить такие же деревца внутри моей старой крепости, что я и сделал, отступив на восемь ярдов от частокола. Саженцы принялись, и эта живая изгородь укрыла меня от палящих лучей солнца и сослужила мне добрую службу, о чем я впоследствии расскажу.

Пользуясь собственными наблюдениями, я составил календарь, обозначив там дождливые и сухие месяцы. Это мне пригодилось для выращивания хлеба. И не только. Заранее зная, как пагубно действует на здоровье сезон тропических дождей, я заблаговременно запасался водой и провизией, ведь мне приходилось подолгу находиться в пещере.

В зависимости от направления ветров дожди заметно отличались: они были то проливными, то короткими, а порой между ними по нескольку дней сияло солнце. Мне по-прежнему не хватало многих вещей в моем хозяйстве, и, сидя взаперти во времена штормов, я использовал вынужденное заточение для занятий ремеслом. Так, к примеру, я не единожды пытался сплести корзину, однако всякий раз мне недоставало подходящих прутьев. Я знал, как это делается, – еще в детстве мне часто доводилось наблюдать за работой соседа-корзинщика. Он был в приятельских отношениях с моими родителями, и матушка меня к нему отпускала. Я не только с любопытством следил за работой проворных рук старика, но и помогал ему. Поэтому вся загвоздка была в материале.

Так продолжалось до тех пор, пока мне не пришла в голову мысль: а не подойдут ли для корзины гибкие ветки тех деревьев, которые я использовал для живой изгороди? Ведь в Европе корзины и короба плетут из липового лыка, бересты, лозы или побегов ивы, на которую мои деревца очень похожи. Отправившись в очередной раз в долину, я нарезал целый ворох прутьев и впоследствии делал это не раз, пополняя запасы материала. Когда же на остров обрушились ливни, я начал плести корзины. У меня их получилось много – больших и средних, совсем маленьких – для семян, ровных и кособоких. Но это ничего не значило, ведь за красотой я не гнался, главное – в них прекрасно и удобно хранилось что угодно, включая зерно.

После этого пришлось решить еще пару задач. Кроме бочонков, бутылок и бутылей, в которых я хранил ром и питьевую воду, у меня не было никаких емкостей. Долгое время я жил без посуды, мне не в чем было сварить суп или бульон, мясо или яйца. У меня имелся здоровенный корабельный котел, но он не годился для приготовления еды, по которой я соскучился. А я был совсем не против отведать тушеных овощей или мяса с подливой… Еще я мечтал разжиться курительной трубкой, пока в конце концов не придумал, чем ее заменить.

Когда закончились дожди и наступила ясная погода, я отправился в очередное путешествие по острову. Взяв с собой ружье, запас пороха, дроби и пуль, топорик, из еды – изюм и пару сухарей, я свистнул свою собаку и двинулся в сторону ручья. Мне хотелось обследовать его противоположный берег, где я до сих пор еще не бывал.

Дойдя до моего шалаша в долине, скрытого за тенистой изгородью, я свернул на запад. Через полчаса долина осталась позади, начался подъем, и вскоре я увидел сверкающую под яркими лучами солнца голубизну моря. Я поспешил в ту сторону, и уже через несколько минут передо мной открылся широкий морской простор, хотя при этом я хорошо различал землю на горизонте, но не мог понять, материк это или еще один остров. Земля тянулась с запада на юг и находилась довольно далеко – на глаз милях в сорока, если не дальше. Смутно проступали очертания какого-то высокого плоскогорья.

«Бог мой, – подумал я, – а что, если это какая-нибудь часть Америки, населенная дикарями? Что стало бы со мной, попади я туда? Да ведь мой безлюдный остров и в самом деле рай…»

Эта мысль утешила меня, к тому же во мне вновь проснулась надежда. А вдруг на далеком побережье находится испанская колония, и тогда рано или поздно я увижу какой-нибудь проплывающий мимо корабль, который меня подберет. Но если это не так и белых людей там нет, а есть одни свирепые дикари, моя безопасность выглядит очень сомнительной.

Размышляя о своем открытии, я не спеша продолжал разведку. Эта часть острова показалась мне гораздо привлекательнее, чем та, где я поселился. Вокруг было зеленее, ярче – везде, куда ни посмотришь, сочные луга, густые рощи, голубое небо. В ветвях деревьев переговаривались пестрые попугаи, да так громко и живо, что мне захотелось поймать какого-нибудь. Я весь взмок, гоняясь за птицами, а пес мой веселился, распугивая их радостным лаем; наконец мне удалось взять одного в плен. Это оказался птенец гиацинтового ара, которого я благополучно принес домой, приручил и добился, чтобы попугай стал звать меня по имени. Замечу, однако, что для этого понадобилось несколько лет…