Всё. Я сделал всё, что мог. Я выкрикнул в пустоту слова, которые должны были пролететь восемь верст над тайгой, сквозь снег и мерзлые стволы лиственниц.

Я посмотрел на часы. Двенадцать ноль семь.

Если Архип услышал… Если его «уши» не оглохли, если когерер не залип, если батареи на том конце не сдохли от мороза… То сейчас он должен сидеть над листком бумаги, сверяясь с таблицей азбуки Морзе, которую я рисовал ему битый час, заставляя заучивать символы.

А если нет? Если физика в этом мире или в этом лесу работает иначе?

Я встал, чувствуя, как затекли ноги. Нужно ждать.

Спустившись вниз, я наткнулся на Степана. Он стоял у подножия лестницы, нервно теребя пуговицу на сюртуке. Видимо, грохот наверху был слышен и здесь.

— Закончили, Андрей Петрович? — спросил он тихо.

— Закончил, Степан. Сигнал ушел.

— И что теперь?

— Теперь самое трудное. Ждать.

Мы прошли в контору. Степан, видя мое состояние — а выглядел я, наверное, как человек, вышедший из горящего дома, — молча налил мне чаю из самовара. Руки у меня дрожали, и ложечка звякнула о край кружки.

— Сколько ехать от «Змеиного»? — спросил я, хотя знал ответ наизусть.

— Если рысью, да по зимнику… Час, не меньше. Лошади по глубокому снегу быстро не пойдут, даже укатанному.

Час. Целый час неизвестности.

Я пытался заняться делами. Открыл гроссбух, попытался проверить счета за поставку овса, но цифры плыли перед глазами. В голове крутилась одна и та же картина: стол в конторе Семёна, черный ящик, Архип, склонившийся над ним.

Щелкнуло? Или промолчало?

Прошло полчаса. Я начал ходить по кабинету из угла в угол. Степан следил за мной взглядом, но молчал, понимая, что лезть под руку сейчас опасно.

Сорок минут.

Пятьдесят.

Я подошел к окну. Двор был пуст, только собака лениво брехала на ворону.

— Может, не услышал? — пробормотал я. — Может, искра слабая? Или антенна низкая? Надо было выше поднимать… Надо было на сосну лезть…

— Андрей Петрович, — мягко осадил меня Степан. — Сядьте. Вы же сами говорили — наука требует терпения.

И тут ворота скрипнули.

Я дернулся к стеклу так, что чуть не снес горшок со сбитнем.

На двор влетели сани. Легкие, розвальни. Лошадь шла галопом, вздымая снежную пыль, бока у нее ходили ходуном. Возчик нахлестывал ее, не жалея.

Это был не Архип. Архип слишком тяжел и степенен для такой гонки. Это был паренек, один из подручных кузнеца, кажется, Гришка.

Я выскочил на крыльцо без шапки, на ходу накидывая тулуп.

Гришка осадил коня у самого крыльца, спрыгнул в снег, чуть не упав. Глаза у него были шальные, шапка сбилась на затылок.

— Андрей Петрович! — заорал он, задыхаясь. — Барин!

— Что⁈ — рявкнул я, сбегая по ступенькам. — Говори!

— Архип… Архип Игнатьич велел… Срочно!

Он сунул руку за пазуху, долго рылся там замерзшими пальцами, пока я готов был его придушить от нетерпения. Наконец, он вытащил сложенный вчетверо листок грубой бумаги.

— Велел передать. Сказал — головой отвечаешь, чтоб быстрее ветра!

Я выхватил листок. Пальцы не слушались, бумага хрустела на морозе.

Я развернул его.

На сером, шершавом листе углём — видимо, тем, что под руку попался, — были начертаны кривые, крупные буквы. Архип грамоте был обучен едва-едва, писал с трудом, но эти буквы он вывел с старанием первоклассника.

«З О Л О Т О И Д Е Т»

И ниже, более мелко и коряво: «Щелкало! Сама! Господи!»

Я смотрел на эти два слова. «Золото идет».

Это была та самая фраза. Кодовая фраза, которую я вбил в эфир.

Я передавал именно это. И Архип, сидя там, за восемь верст, услышал. Не ушами — прибором. Он смотрел на молоточек, который бил по трубке, сверялся с моей таблицей, где напротив точек и тире стояли буквы, и складывал их в слова.

Он понял. Он расшифровал.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось, и на смену напряжению пришла горячая, пьянящая волна эйфории.

— Степан! — заорал я, размахивая листком. — Степан, иди сюда!

Управляющий выбежал на крыльцо, кутаясь в шаль.

— Что? Беда?

— Победа, Степан! Победа!

Я сунул ему листок под нос.

— Читай!

Степан прищурился, разбирая каракули Архипа.

— Золото идет… Это что, новую жилу нашли?

— Нет! — я рассмеялся, и смех этот был похож на лай. — Это я им сказал! Я, отсюда, с чердака! Я простучал им: «Золото идет». И Архип услышал! Он записал! Ты понимаешь, что это значит?

До Степана начало доходить. Он поднял на меня глаза, в которых медленно разгоралось осознание чуда.

— То есть… он там, в «Змеином», услышал то, что вы здесь…

— Да! Мгновенно! Сквозь лес, сквозь расстояние!

Я повернулся к Гришке, который топтался рядом, вытирая нос рукавом.

— Рассказывай! Как это было? Что Архип делал?

Парень шмыгнул носом, польщенный вниманием.

— Да страшно было, Андрей Петрович! Архип Игнатьич ящик этот на стол поставил, крышку открыл. Велел всем молчать, даже дышать через раз. Сидел, на часы ваши смотрел, как сыч. А потом…

Гришка округлил глаза, показывая руками размер чуда.

— Как двенадцать пробило — тишина. А потом вдруг в ящике ка-ак щелкнет! Дзынь! Мы аж подпрыгнули. А оно опять — дзынь-тук, дзынь-тук! Само! Никто не трогал! Молоточек там маленький такой, прыгает, как живой!

— А Архип?

— А Архип Игнатьич побелел весь, схватил уголь и давай на бумажке черточки ставить. Бормочет: «Короткий… Длинный… Длинный…». Рука трясется, пот градом, а он пишет. Потом как заорет: «Есть! Сложилось!». И давай меня в шею толкать: «Скачи к барину, вези бумагу, срочно!».

Я хлопнул парня по плечу так, что он пошатнулся.

— Молодец, Гришка! Иди на кухню, скажи Марфе, пусть накормит тебя до отвала. И рубль серебром получишь у Степана.

— Премного благодарны, барин! — просиял парень и побежал к людской.

Мы со Степаном остались на крыльце. Мороз уже не кусал, он казался приятной прохладой.

— «Золото идет», — повторил Степан, глядя на листок. — Символично, Андрей Петрович.

— Более чем, — кивнул я. — Это, Степан, дороже любого золота. Теперь у нас не просто артель. Теперь у нас единый организм.

Я посмотрел на серую полосу леса на горизонте. Где-то там, за холмами, сидел Архип, наверное, всё ещё глядя на замолчавший черный ящик как на икону.

— Степан, — мой голос стал деловым. — Готовь людей. Нам нужно поставить такие мачты на «Каменном логу» и на переправе у моста. И мне нужна ещё кислота и пять верст проволоки для катушек.

— Опять расходы? — привычно вздохнул Степан, но в его голосе уже не было укоризны, только азарт.

— Инвестиции, Степан. Инвестиции в будущее. Сегодня мы связали два прииска. Завтра мы свяжем весь Урал.

Я свернул листок с каракулями Архипа и бережно убрал его в нагрудный карман, ближе к сердцу. Это был мой первый диплом в этом мире. Диплом инженера связи, выписанный углем на грубой бумаге.

— Пойдемте в дом, Андрей Петрович, — сказал Степан. — Вы же в одной жилетке. Заболеете. А вам теперь болеть нельзя. Вы теперь… голос.

— И уши, — добавил я, улыбаясь. — И уши.

Эйфория — штука опасная. Она пьянит похлеще казенной водки, заставляет море казаться по колено, а тайгу — парком для прогулок. Но я, слава богу, был уже тертым калачом. Поэтому, когда первый восторг от телеграммы «ЗОЛОТО ИДЕТ» улегся, я загнал эмоции в дальний угол сознания и включил холодный расчет.

Мы совершили чудо. Но чудо, о котором никто не знает, бесполезно. А чудо, о котором узнают враги, — смертельно опасно.

Вечером того же дня я собрал в своем кабинете «малый совет». Только те, кто уже был в курсе или без кого было не обойтись. Степан, Игнат и Архип.

В кабинете было тихо. Степан нервно крутил в пальцах карандаш, Игнат сидел, широко расставив ноги, и хмуро глядел на карту, расстеленную на столе. Архип, все еще под впечатлением от своего «радистского» дебюта, теребил бороду, в которой застряла угольная крошка.