— Выучил, Степан. Перестань.

— И цифры помните? Сколько человек работает, сколько золота добыто, сколько налогов уплачено?

— Помню. Степан, я не дурак. Я всё это знаю наизусть.

— Простите, Андрей Петрович. Я просто волнуюсь. Это важно.

— Я тоже волнуюсь, — признался я. — Но сделаю всё, что в моих силах.

Дорога до Екатеринбурга, которую мы начали строить еще прошлым летом, теперь была вполне сносной. Работники постарались: дренаж работал, насыпь держала даже в распутицу. Это был мой первый козырь. Я ехал не просто по грязи, я ехал по своей дороге, которая соединила глушь с цивилизацией.

Екатеринбург встретил нас грязью и гомоном улиц. Город был больше, чем я помнил из своих редких визитов. Здания из камня и кирпича, мощёные улицы, церкви с золотыми куполами, лавки, трактиры, конторы. Люди сновали туда-сюда — купцы, чиновники, мещане, солдаты.

Мы остановились в самой дорогой в городе гостинице. Степан настоял.

— Вы должны произвести впечатление ещё до бала, — объяснил он. — Если остановитесь в дешёвом постоялом дворе, вас будут считать бедняком. Если в самой дорогой гостинице — господином.

Номер был роскошным — огромная кровать с балдахином, бархатные шторы, мраморный умывальник, зеркало, пусть и мутноватое, но в человеческий рост. Я смотрел на всё это с усмешкой.

— Степан, за эти деньги можно было нанять десять рабочих на месяц.

— Но не произвести впечатления на губернатора, — парировал он.

Бал начинался в восемь вечера, в губернаторском особняке. Я оделся, натянул ненавистный сюртук, застегнул жилет, повязал галстук. Степан придирчиво оглядел меня, поправил воротник, смахнул пылинку с плеча.

— Отлично, Андрей Петрович. Вы выглядите как европейский промышленник. Теперь главное — держитесь уверенно. Вы не проситель. Вы — партнёр. Равный.

Я кивнул, подавляя нервозность, и посмотрел на своё отражение в зеркале в последний раз.

— Я похож на идиота? — спросил я.

Степан, стоявший рядом, усмехнулся.

— Никак нет, Андрей Петрович. Вы похожи на солидного промышленника, который, возможно, слегка переусердствовал с крахмалом в воротничке. Но это поправимо.

Я дернул шеей. Воротник действительно душил.

Особняк губернатора был трёхэтажным зданием в центре города, с колоннами, фронтоном и огромными окнами, залитыми светом сотен свечей. У входа стояли лакеи в ливреях, встречая гостей. Экипажи подъезжали один за другим, выпуская дам в пышных платьях и господ в парадных мундирах.

Мы вышли из коляски, я отдал лакею пригласительный билет. Тот окинул нас взглядом, слегка кивнул и пропустил внутрь.

Зал Дворянского собрания встретил нас духотой, запахом воска и дорогих духов. Сотни свечей в люстрах, блеск эполет, шуршание шелка. Мраморная лестница, хрустальные люстры, зеркала, гобелены. Пахло духами, воском свечей и дорогими винами. В большом зале уже собралось человек сто — дамы в шелках и кринолинах, господа в сюртуках и мундирах, офицеры в эполетах. Играл оркестр — что-то венское, вальс.

Я сразу почувствовал на себе взгляды. Любопытные, оценивающие, завистливые. Для местной аристократии я был «выскочкой из леса», «тем самым Вороновым», о котором ходили легенды — то ли колдун, то ли гений, то ли просто удачливый вор. Меня не знали. Я был чужаком. Но я держался прямо, не опуская глаз.

Степан, сопровождающий рядом, тихо сказал:

— Вон губернатор. У камина. С дамой в синем платье.

Я посмотрел. Пётр Кириллович Есин был мужчиной лет пятидесяти, высоким, с седыми висками и проницательными серыми глазами. Он что-то говорил даме, но взгляд его скользнул по залу и на мгновение задержался на мне. Он узнал меня — или, скорее, понял, кто я.

— Подождём, — шепнул Степан. — Пусть он закончит беседу. Потом подойдём.

Я кивнул. Мы взяли по бокалу шампанского с подноса проходящего мимо лакея. Я отпил — кисло-сладкое, газированное. В прошлой жизни я не любил шампанское, но здесь надо было соответствовать.

— Андрей Петрович! — ко мне направился тучный мужчина с бакенбардами, в мундире горного ведомства. Это был статский советник, с которым мы пересекались по земельным вопросам. — Какими судьбами? Слышал, у вас там в тайге чуть ли не республика своя?

— Что вы, Петр Ильич, — я вежливо поклонился, стараясь, чтобы улыбка не выглядела оскалом. — Никакой республики. Исключительно порядок и процветание во славу Империи. Мы просто… оптимизируем процессы.

— Оптимизируете? — он хохотнул, но глаза остались холодными. — Слышал я про вашу «оптимизацию». Школы для мужицких детей, лекари… Балуете народ, Андрей Петрович. Ох, балуете. Мужик — он ведь как медведь: пока на цепи да в наморднике — пляшет, а как слабину дашь — задерет.

— Медведь задирает от голода или страха, — парировал я спокойно. — А сытый и обученный медведь может и дрова колоть. У меня, знаете ли, добыча выросла на сорок процентов за квартал. Исключительно благодаря тому, что «медведи» здоровы и знают, с какой стороны за рычаг браться.

Статский советник поперхнулся. Цифра «сорок процентов» была ударом ниже пояса. В горном деле прирост в пять процентов считался удачей.

Я двинулся дальше, лавируя между группами гостей. Моя стратегия была простой: быть вежливым, но недосягаемым. Я не искал дружбы, я искал уважения. И страха. Немного страха не помешает.

— Андрей Петрович? — раздался рядом голос.

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока, крепкого телосложения, с чёрной бородой и добрыми карими глазами. Одет просто, по-купечески — тёмный сюртук, белая рубаха без лишних украшений.

— Мясников Иван Степанович, — представился он, протягивая руку. — Слышал о вас. Говорят, вы на приисках порядок навели, школу открыли. Правда?

Я пожал его руку — крепкую, рабочую.

— Правда. Воронов Андрей Петрович. Рад знакомству.

— И я рад, — улыбнулся Мясников. — Редко встретишь человека, который думает не только о наживе, но и о людях. Я в хлеботорговле тоже порядки завёл — приказчикам плачу честно, не обвешиваю. И знаете что? Прибыль только выросла. Люди, когда довольны, лучше работают.

— Вот именно, — кивнул я. — Это азы экономики. Но многие не понимают.

— Не понимают, — согласился Мясников. — Вон Попов, — он кивнул в сторону тучного мужчины с напомаженными усами, — до сих пор рабочих по двенадцать часов на заводе гоняет, кормит баландой, а потом удивляется, почему текучка кадров и брак в продукции. Дурак.

Я усмехнулся. Мясников мне нравился. Он был из тех, кто сам себя сделал и не забыл, откуда вышел.

— Андрей Петрович, — Мясников понизил голос, — если понадобится помощь — обращайтесь. Мы, люди дела, должны держаться вместе. Эти, — он кивнул на группу аристократов, презрительно цедивших вино и обсуждавших что-то, — они нас всё равно за людей не считают. Для них мы — мужичьё с деньгами.

— Спасибо, Иван Степанович. Запомню.

Мы ещё немного поговорили, потом Мясников извинился и ушёл — его позвала жена, полная дама в малиновом платье.

Степан, стоявший рядом, одобрительно кивнул.

— Отлично, Андрей Петрович. Первый союзник уже есть.

Губернатор освободился. Он стоял у камина один, держа в руках бокал и глядя в огонь. Степан толкнул меня локтем.

— Сейчас. Идём.

Мы подошли. Я остановился в паре шагов от губернатора и слегка поклонился.

— Ваше превосходительство. Андрей Петрович Воронов. Благодарю за приглашение.

Губернатор повернулся ко мне. Взгляд его был внимательным, оценивающим. Он смотрел не на мой сюртук, а мне в глаза. В его глазах мелькнул интерес.

— А, господин Воронов. Наконец-то. Я давно хотел познакомиться с человеком, о котором столько слухов, кому даже я сам выражал благодарность за новую дорогу. Рад, что вы выбрались из своей берлоги.

— Дела требуют личного присутствия, ваше превосходительство. К тому же, я привез кое-что, что может вас заинтересовать. — Я сделал знак Степану, и тот, словно материализовавшись из воздуха, передал мне папку. — Не в качестве подарка, упаси бог, — я слегка улыбнулся, видя, как напряглись его адъютанты, привыкшие к взяткам. — В качестве отчета о проделанной работе.