— Рыба… шоколада!

Я посмотрел в толпу и поставил рыбу на фанерке на стол.

— Ладно, не буду больше вас томить! Рыба-колбаса!

— А чего колбаса? Рыба как рыба, — спросила незнакомая женщина.

Лика забрала у меня рупор и объяснила:

— Потому что она покоится на бисквите с коньячной пропиткой, а внутри — как колбаса, которую мы только что разыграли. Итак, рыбу выигрывает номер…

— Сто восемь! — воскликнула Маша несколько разочаровано, она тоже участвовала, у нее был номер 247.

— Это я! — вскинул руку рыжий и веснушчатый милиционер, самый младший в троице.

Коллеги похлопали его по спине, отправляя за добычей. Парень поправил фуражку и направился за призом.

— Чтобы жизнь у вас была сладкой! — сказал я, наблюдая за броуновским движением в толпе.

Милиционер взял приз и воздел над головой, как выигранный боксерский пояс, и посмотрел на меня.

— А можно прямо у вас ее съесть? Нам троим? У вас же чай наливают?

— Конечно можно. — Я протянул Лике ключ, и она пошла открывать магазин.

Милиционер пригласил приятелей жестом.

Как будто само мироздание нам помогло. Теперь у нас есть один лояльный наряд ППС.

Некоторое время мы — Лика, Боря и я — вертелись, как белки в колесе, сдерживая натиск покупателей, одержимых идеей попробовать сладкого. Все столики внутри павильона были заняты, на улице — тоже. Наш магазинчик был точкой притяжения и центром раздачи хорошего настроения. «Дофамина», — подсказала память взрослого.

Как и боялась Вероника, в четыре вечера у нас осталась только половина ассортимента, и то по одной-две позиции, пришлось разрезать на кусочки второй торт.

Через полчаса наступило затишье. В зале было три посетителя, но это ничто в сравнении с дневным ажиотажем. Я решил остаться тут, пока не приедет Вероника, ведь в шесть вечера рынок закрывается, торговцы начнут разъезжаться, плюс домой потянутся несчастные, работающие по субботам. Кому, как не им, подслащивать горечь этой несправедливости.

Запыхавшаяся Вероника появилась на пороге в пять с небольшим. Она привезла корзиночки, желейки, которые еще утром поставила в холодильник, картошки и трубочки со сгущенкой. Я немного побыл с Лялиными, пообещал забежать вечером перед закрытием и рванул в клинику к Гайде, куда должна была заглянуть мама. С собой я взял два монблана и две картошки, расположив их на картонке с загнутыми краями.

Пока бежал в клинику, пытался прикинуть, сколько мы сегодня заработали. Продано явно больше четырехсот пирожных. Кофе и чая тысяч на восемьдесят. «Грязными» должно получиться пол-ляма, «чистыми» тысяч четыреста, и ведь еще не вечер! Вечером будем делить заработанное, праздновать триумф, и я внесу деловое предложение, без которого кондитерская не сможет существовать. Вопрос, пойдет ли на это Вероника, впустит ли чужих людей на уютную почти домашнюю территорию.

Впустит, никуда не денется. Тем более люди это проверенные.

Клиника находилась в десяти минутах ходьбы от рынка. Когда я прибыл на место, в окнах цокольного этажа пятиэтажки горел свет. Окна еще не занавесили, поскольку батареи только-только покрасили, как и металлические решетки на окнах.

Входная дверь в торце была распахнута, как и все окна. Я вошел внутрь, морщась от концентрированного запаха свежей краски.

Ага, стены побелены, до середины выкрашены в светло-голубой. Люминесцентные лампы светятся, на полу — свежий линолеум. Двери все покрашены, пронумерованы, размещены крепежи для табличек. На туалете — переведенные через трафарет красные буквы WC. По нынешним временам более чем прилично.

На белой стойке, которая раньше явно стояла в баре — белый же дисковый телефон и стопка журналов. Рядом с ними я поставил пирожные. Подумал и зашел за стойку, спрятал угощение в ящик — чего доброго, бездомный кот какой залезет и сожрет.

За стойкой будет находиться мама, отвечать на звонки, вести учет посетителей, записывать больных на определенное время.

Из процедурного кабинета, маркированного изображением шприца, доносились голоса — и мужские, и женские. Я постучал, и голоса стихли. Дверь распахнулась, выглянула мама.

— Заходи быстрее, чтобы вонь внутрь не тянуло. В кабинетах мы покрасили вчера, краска хорошая, уже все выветрилось.

Тут стоял холодильник, стеклянный шкаф, шкаф железный, белый стол с белым стулом и две кушетки, отгороженные одна от другой самодельной ширмой из белой клеенки, натянутой между двумя штативами капельниц, используемых не по назначению.

Гайде смотрела, как стоящий на стремянке Понч крепит… Я глазам своим не поверил. Понч крепил жалюзи, а Зяма его страховал. Только подойдя ближе, я понял, что они бумажные, из ватмана. Но смотрятся прям хорошо! И мелкий тюль, похожий на белую противомоскитную сетку из будущего, тоже очень в тему!

— Это шикарно! — оценил я, окинул взглядом пустые стены и понял, что в ближайшее время у Бори будет много работы.

Гайде обернулась и грустно мне кивнула. Что это у нее с настроением?

Мама, наоборот, была довольна и воодушевлена, схватила меня под руку и вывела в коридор.

— Давай я тебе покажу, что у нас!

Она открыла дверь в туалет. Тут пришлось заменить корявую плитку на новую белую, трубы — покрасить, кран отчистить до блеска, как и унитаз с раковиной.

— Как новые, — удивился я. — Это ж сколько тереть надо было?

— Пару раз залила соляной кислотой, вся ржавчина, все рыжие потеки исчезли. Налет прям пластом отвалился! Волшебная штука, Гайде научила. Я дома унитаз почистила — ты его не узнаешь! Как Мойдодыр погулял.

— Круто, чисто. Совершенно не стыдно перед посетителями.

— Не то слово! Аж гордость берет, — поддержала меня мама. — Сами ведь все сделали, а как шикарно получилось… Слушай!

Я аж встрепенулся от этого ее «слушай».

— А может, в квартире ремонт сделать? А то так там… серенько. В ванной так вообще ужас и плесень по углам.

— Отличная идея! — поддержал ее я. — Осталось только, чтобы Василий согласился, рабочие у меня есть. Видишь, какие орлы.

Мама прошептала:

— Только заморенные какие-то твои орлы. Наверное, болели в детстве.

— Это ж не все, у меня… у деда на стройке трудится целая бригада из шести человек.

Мама переключилась на свои мысли, задумалась. А я вдруг понял, что она не интересовалась ни моим автосервисом, ни домом, строительством которого я руководил, ни московской торговлей. Маму волновали исключительно те события моей жизни, где был ее личный интерес. Вот сейчас другой бы спросил, на каком этапе стройка… Или мужчина спросил бы, а для женщин отсутствие интереса к таким делам — это нормально?

— Идем, кабинет врача покажу, где будет заседать Гайде.

Тут было примерно так же, как в процедурном: белые стены, линолеум, тюль-сетка и бумажные жалюзи, кушетка, шкаф, только имелся столик на колесиках для манипуляций, электрокардиограф и велотренажер — Гайде все-таки кардиолог, решила проводить исследования, какие не делают в поликлинике. Я вспомнил гинеколога Юлю, которая помогла Наташке. Обещал ей место в частной клинике, нужно будет напомнить о себе, а то подумает — балабол малолетний.

— Вот еще один кабинет, — сказала мама. — Две комнаты пока закрыты, работы там не проводились, Гайде решила посмотреть, как пойдет. Если нормально, и их в порядок приведем, будет там гинекологический кабинет, а пока так. Пока только десять человек позвонило, двое записалось на завтра.

— Хорошо, — кивнул я.

— Что ж хорошего, — не разделяла моего оптимизма мама. — Денег вбухано вон сколько, сотня тысяч так точно, а записались двое. — Она перешла на шепот: — Гайде, вон, тренажер свой привезла, рассчитывает на заработок. Обидно будет, если…

— Нет, — мотнул головой я. — Не обидно. Поначалу дохода будет немного.

— А зарплата нам? — округлила глаза мама.

— Зарплата будет. Причем она будет индексироваться.

— Чего? — прищурилась мама.