Когда я паркую машину на подъездной дорожке, мать-настоятельница снова поворачивается ко мне.

– Значит, ты любишь Зенобию. Ты уверен, что она не отвечает тебе взаимностью?

Я вспоминаю о ее признании в тот день, когда она пришла ко мне. Что она всегда хотела меня. А потом вспоминаю о ее смехе на катке, когда я упомянул о женитьбе на ней, о тревоге на ее лице, когда я сказал ей, что она будет единственной женщиной, которая мне небезразлична, о моей негативной и эмоциональной реакции в тот вечер, когда эти люди отвратительно обошлись с ней на благотворительном вечере.

«Это всего на месяц. Это не значит, что мы должны решать, как растить детей вместе».

– Уверен, – устало говорю я.

– Ты сказал о своих чувствах?

Я качаю головой.

– Скажи ей, – велит старая монахиня, разжимая пальцы, чтобы ткнуть в мою сторону. – Она заслуживает знать.

– Не слишком ли это… подло – вывалить на нее это сейчас? Ей и так о многом нужно подумать, не будет ли это казаться вредительством с моей стороны?

– Мне нравится твоя осознанность, но в данном случае ты используешь ее как оправдание. – Она снова кивает сама себе, накрахмаленная ткань ее платка шершаво скользит по плечам. – Все эти мускулы только для виду или ты на самом деле сильный, сын мой?

И с этими словами она отстегивает ремень безопасности. Я выскакиваю из-за руля, чтобы помочь ей выйти из машины, и мы больше ничего не говорим, пока я провожаю ее до двери, но прежде чем зайти внутрь, она бросает на меня красноречивый взгляд, в котором читается все, что она не сказала.

«Расскажи ей», – говорит ее взгляд помимо всего прочего, и мое сердце сжимается от надежды и ужаса при одной только мысли об этом.

У мамы из носа торчит назогастральный зонд, и она его ненавидит. Она терпит капельницы и порт-системы, но как только что-то касается ее лица, она становится раздражительной. А в данном случае эта штука не просто на ее лице, а еще и введена внутрь.

Когда я приезжаю в больницу, я занимаюсь тем, что обычно делает Шон Белл, старший сын, – всеми ритуалами и маленькими жертвами, приносимыми церкви рака. Я сначала навещаю маму, потом присматриваю за папой, который, как всегда, в таких обстоятельствах остается лишь хрупкой оболочкой самого себя. После того как мама засыпает, измученная болью и процедурами, мне удается найти старшую медсестру и дежурного врача, чтобы узнать все подробности.

Разобравшись со всем этим, я отправляю папу достать нам настоящий ужин, не из больничной столовой, и располагаюсь в маминой палате, пытаясь поработать со своего ноутбука.

Эйден появляется через несколько минут, его костюм помят, а волосы взъерошены, как будто он весь день спал (хотя я точно знаю, что это не так, потому что сегодня утром он не менее трех раз писал мне по электронной почте о щенке, которого он хочет забрать из приюта). Он устраивается на маленьком жестком диванчике рядом со мной.

– С ней все в порядке? – спрашивает он, проводя рукой по своим растрепанным волосам. А еще он тяжело дышит.

– Да. То есть на данный момент. Мы пока не знаем, что является причиной непроходимости, и я предполагаю, что с аспирацией возникли проблемы, так что все не очень хорошо.

– Блин! – произносит он.

– Я отправил тебе сообщение около трех часов назад. Где ты был?

– Я только что получил твое сообщение, – уклончиво отвечает он. – Я уже почти доехал до фермы. Пришлось повернуть назад.

Хм-м.

Я окидываю Эйдена более внимательным взглядом. Его галстук завязан наспех, шнурки на ботинках развязаны, а лицо раскраснелось, и губы припухшие.

– Ты занимался сексом! – обвиняю я, садясь прямо.

– Ш-ш-ш! – лихорадочно шикает он, бросая взгляд на маму, которая все еще крепко спит под действием морфия.

– Не шикай на меня, – раздраженно говорю я. – Думаешь, мама не знает, что ты тот еще кобель?

Эйден выглядит очень раздосадованным из-за того, что я не веду себя тихо.

– Это неправда.

Я закатываю глаза. Если бы Эйден был персонажем саги об Уэйкфилде, для него нашлось бы множество слов. Распутник, подлец, безнравственный развратник, мерзавец, бабник, волокита. Он ничем не лучше Майка-Двойная Резинка, и я знаю о многочисленных неприятностях, в которые он вляпывался, потому что я был рядом с ним.

На самом деле, пока он не начал вести себя странно в прошлом месяце, я бы поставил хорошие деньги на то, что у него было больше секса и с большим количеством женщин, чем у меня.

– Мне все равно, что ты занимался сексом, тупица, – говорю я. – Маме тоже было бы наплевать. Это просто глупая причина, чтобы не быть здесь.

Он вздыхает.

– Знаю. Хотя, честно говоря, я не смотрел на свой телефон пока все не закончилось. Я приехал, как только увидел твое сообщение.

– Ладно. Она того стоила?

С минуту Эйден выглядит озадаченным, как будто не может уследить за нитью разговора.

– Какого хрена, Эйден! – проясняю я с раздражением. – Она была хороша?

Он открывает рот. Затем снова закрывает его. И прежде чем успевает произнести хоть слово, входит папа с индийской едой, и мы все набрасываемся на пластиковые пакеты, как стая голодных волков.

Следующие пять или шесть дней проходят как в тумане. Мы с Зенни проводим вместе только ночи и утра. Иногда созваниваемся в течение дня, если повезет.

Я так и не набираюсь смелости сказать то, что мать-настоятельница хочет, чтобы я сказал. Но вместе с тем это очень трудно сделать, когда у нас почти не остается времени на наши тихие моменты, когда мы, свернувшись калачиком, разговариваем обо всем на свете, и все, что у нас остается, – это украденные потные часы в темноте и последующие за ними утренние часы с сонными глазами.

Я клянусь сделать это завтра, а потом наступает завтра – и я клянусь сделать это на следующий день, и так далее, день за днем, пока я почти уверен, что признаться ей – невыполнимая задача, как поиски Святого Грааля, которую Бог поставил передо мной, и я никогда не буду достаточно невинным и храбрым, чтобы выполнить ее.

Это сводит с ума.

Ближе к концу недели у мамы начинается пневмония. Когда она дышит, раздается ужасный хрип, и все начинает меняться в предсказуемых приходах и уходах медсестер и врачей. Вокруг ее кровати все больше суеты, появляются новые мешки и аппараты, проводится больше анализов и рентгеновских снимков. Разговоры начинают приобретать более мрачный оттенок. Маме вводят катетер и антибиотики. Я заканчиваю читать «В объятиях опального герцога», и мы строим предположения о следующем романе саги об Уэйкфилде, который выходит на следующей неделе. Мы смотрим «ДСТВ» по больничному телевидению и смеемся над обитателями домиков-прицепов на колесах.

Я говорю Валдману, что буду работать удаленно в течение недели. Его реакция не так уж плоха, но и не обещает ничего хорошего. Он сердится на меня, раздражен тем, насколько я готов позволить своей семье мешать мне зарабатывать для него деньги. Раньше меня беспокоило его недовольство, но теперь…

Теперь мне на него откровенно наплевать.

А потом каким-то образом эта неделя проходит, эта драгоценная неделя, одна из двух, которые у меня остались с Зенни, и мне нечем похвастаться. Ни здоровой мамой, ни признанием в любви, ни даже боссом, которому я нравлюсь так же, как в начале недели. Трудно не чувствовать, что что-то ускользает от меня, время или что-то столь же жизненно важное, и чем сильнее я пытаюсь ухватиться за него, тем более неуловимым оно становится. Как быстрая рыбка в воде, лента на ветру.

По ночам мне снятся пустые руки и белые цветы, прислоненные к свежей земле.

Я заставляю себя снова молиться, даже если просто для того, чтобы выкрикивать ругательства в потолок, но ничего не происходит. Даже мой гнев развеялся по ветру.

Осталась одна неделя.

В легких моей матери затемнения.