Ее сердце тихо бьется в груди, подобно усталой и печальной птице, и я не могу удержаться. Еще один поцелуй, одно последнее касание губ и последний глоток ее страсти.

– Все равно было бы больно, Зенни-клоп, – шепчу ей в губы. – Всегда.

Напоследок я запоминаю ее образ – темные, сияющие глаза, маленький курносый носик и копна пышных щекотливых кудряшек, а затем отдаю ее в руки Бога и ее сестер. Выхожу из комнатки и закрываю за собой дверь, тем самым лишая нашу любовь возможности жить, и из-за этого мое сердце разбивается вдребезги.

Я спешу побыстрее убраться из монастыря, направляясь быстрым шагом по центральному коридору к входной двери, и проталкиваюсь сквозь нее, как будто мне не хватает воздуха.

Так и есть. Кислород на исходе. Я задыхаюсь от собственной боли, от щемящих сердце сожалений. И я даже не могу собраться с силами, чтобы послушать церковные песнопения и молитвы, эхом разносящиеся по монастырю, просто бросаюсь вниз по лестнице на старый разбитый тротуар, желая, чтобы шум городского транспорта и ветер заглушили мелодию свадьбы Зенни с Христом.

«Почему ты так со мной поступил? – требую я ответа от Бога. – Какая на то может быть причина?»

Ответа нет, конечно же, нет. Если я чему и научился за последнюю неделю мирного сосуществования с Богом, так это тому, что он очень редко сразу отвечает на недовольные молитвы.

Хотя ему лучше к ним привыкнуть. Я больше похож на Иакова, чем на Авраама, и готов в любой момент вступить в схватку с Богом. Я больше Иона с его засохшим растением и угрюмым «Я так зол, что хотел бы умереть». Но теперь я начинаю думать, что все в порядке. Что честность, тоска, ярость и все остальные беспорядочные человеческие чувства предпочтительнее безжизненного благочестия.

Поэтому моя голова забита мрачными, тягостными мыслями, обращенными к Богу, которые превращаются в печальные и одинокие, когда я приближаюсь к своей машине в конце квартала.

«Я никогда не смогу разлюбить ее, – с грустью думаю я. – Она единственная, кто будет жить в моем сердце, пока я жив».

Бог наконец-то находит время ответить, и мой телефон громко заливается голосом Кеши. Я не узнаю номер звонящего, и загоревшийся огонек надежды угасает, вызывая очередной приступ боли в груди. Какая глупость, можно подумать, Зенни позвонила бы мне в середине своей церемонии? Что же я за жалкий идиот такой?

Я отвечаю, не утруждая себя скрыть свой унылый тон.

– Шон Белл.

– Шон Белл, – раздается в ответ скрипучий голос. Голос пожилой женщины. Знакомый голос. – Думаю, тебе лучше притормозить.

– Я… Что?

– Остановись. Замри на месте, – повторяет голос, как будто я не такой уж сообразительный, что, вероятно, так и есть, потому что я все еще не понимаю, о чем она говорит, пока не поворачиваюсь лицом к монастырю. И теперь весьма странно, но я уверен, что со мной разговаривает мать-настоятельница, но с чего бы это ей звонить мне…

Из парадной двери монастыря выскакивает какое-то белое пятно, и я замираю на месте.

А потом это пятно превращается в пышное облако, а пышное облако в свою очередь становится монахиней в подвенечном платье. Подобрав подол, она бежит ко мне.

Она выглядит как персонаж из фильма… или сна. Солнечные блики играют на ее коже и переливаются на шелке, ее волосы подпрыгивают и рассыпаются по шее и лицу, а ветер нежно ласкает ее, заставляя платье раздуваться у нее за спиной.

Я стою как вкопанный, лишенный всего, даже надежды, когда она, запыхавшись, подбегает ко мне.

– Теперь все в порядке, – раздается в трубке удовлетворенный голос матери-настоятельницы, и я слышу, как она вешает трубку.

Не говоря ни слова, я роняю телефон на землю и смотрю на Зенни.

– Не теряй своей радости, – говорит она, останавливаясь передо мной.

– Что? – тупо спрашиваю я.

– Вот что сказала мне твоя мама перед смертью. – Зенни делает глубокий вдох, шагая вперед. – Она сказала, что мы доставляем радость друг другу, что она поняла это по тому, как ты говорил обо мне.

– Зенни…

Она качает головой на саму себя.

– Я ведь даже сказала это. С тобой я становлюсь больше похожей на себя. Я подошла к началу прохода и поняла, что потеряла себя, такую, какая я рядом с тобой. Я поняла, что, идя к алтарю, не испытаю никакой радости. – Она поднимает на меня взгляд и смотрит прямо в глаза. – Ты доставляешь мне радость, Шон. Ты даешь мне возможность быть сильной, быть защищенной и любимой, и, пожалуйста, скажи, что еще не слишком поздно, пожалуйста, скажи, что я не опоздала…

Но я уже прижимаю ее к своей груди, уже целую ее. Беру ее за плечи и через мгновение отстраняю от себя, дрожа всем телом.

– Ты не примешь обеты? Правда?

Она застенчиво кивает, ее прекрасные губы медленно растягиваются в улыбке, и я снова притягиваю ее к себе для новых поцелуев.

– О, Зенни, – выдыхаю я, благодарно осыпая поцелуями ее переносицу, подбородок и ключицы. – Взамен я дам тебе все клятвы на свете, обещаю. Я стану для тебя всем на свете.

– Всем на свете – это заманчиво, – смеется она под моими поцелуями. – Но думаю, для девушки вполне достаточно одного Шона Белла.

– Опять? – изумленно спрашиваю я.

– К твоему сведению, – говорит Зенни, забираясь ко мне на колени, – это очень обычное дело для женщины в моем положении.

Мой член, пресыщенный после двух раундов быстрого секса всего час назад, сразу же просыпается, черт бы его побрал. На Зенни надета какая-то свободная майка, настолько короткие шорты, что я не могу поверить, что выпустил ее из дома в таком виде, потому что я ревнивый, собственнический ублюдок.

(Ладно, на самом деле я знаю, почему позволил ей выйти из дома. Потому, что мы вместе направлялись в одно и то же место.)

– В офисе никого нет, – мурлычет она, находя руками мой галстук и дергая за него. – Мы одни.

– Все наши сотрудники ушли, хм? – Дразню ее, но позволяю увлечь себя в медленный, страстный поцелуй. Эммет приходит только два раза в неделю по утрам, чтобы помочь нам рассортировать почту и поработать с документами, он работает неполный рабочий день, чтобы накопить денег на своих новорожденных правнуков-близнецов. (Однажды он даже приехал с ними в офис, и я держал на руках один из этих маленьких комочков в течение трех часов, пока малыш дремал, а я сделал несколько телефонных звонков. Даже не смейте никому об этом рассказывать.)

Я провожу ладонями по ногам Зенни и обхватываю ее задницу.

– Эти твои шорты убивают меня, – говорю ей в губы. – Ты пытаешься убить своего мужа?

– Нет, – поспешно отвечает Зенни, опуская руки к моей молнии, и торопливыми движениями обнажает меня. – Мне слишком нужен его член.

– Это обнадеживает. Ах, черт, детка, вот так. Боже, как хорошо.

Она сжимает мой твердеющий член своими изящными пальчиками и медленными дразнящими движениями водит вверх-вниз. За окном моего офиса, который расположен на первом этаже, я вижу, как буднично проезжает грузовик к соседней шиномонтажной мастерской. Ну ладно, представлял ли я когда-нибудь себя работающим на первом этаже Богом забытого здания под эстакадой, в офисе, пол которого покрыт каким-то ворсистым серо-голубым дерьмом, и, ах да, это здание просто случайно оказалось рядом с шиномонтажным филиалом Канзас-Сити «Шинотека»?

Нет. Такого я себе точно не представлял. И я на весь гребаный мир не променял бы это.

Потому что я также не представлял себя женатым, а теперь я женат на самой умной, милой, храброй и красивой женщине, которую знаю. И потому что я также никогда не представлял себя отцом, и вот она, Зенни, сидит у меня на коленях с озорным блеском в глазах и огромным животом, выпирающим из-под майки.

(Знаю, знаю, она слишком молода для беременности. Но, давайте начистоту, ее молодость меня никогда не останавливала.)