Зенни кивает и не кажется удивленной или расстроенной, и я понимаю, что она этого ждала. Она ожидала, что мне нужно будет время, и это меня немного успокаивает. Даже если я для нее дьявол-искуситель, по крайней мере, она не лгала о том, что чувствует себя со мной в безопасности, о том, что доверяет мне. Она явно считает, что у меня есть какие-то моральные принципы, и каким-то непостижимым образом я даже горжусь этим, хотя и не хочу заниматься самоанализом. И где-то в глубине своего сознания я понимаю, насколько мне уже небезразлично мнение Зенобии Айверсон о Шоне Белле.

– Понимаю, – говорит она. – Могу я ждать твоего звонка?

Даже если новая встреча – это глупая идея, меня не прельщает обсуждать что-то настолько личное и важное для нее по телефону.

– Поужинаем здесь. Завтра в семь. И снова поговорим.

– Ужин, – произносит она, и на губах Зенни появляется едва заметная улыбка. – Договорились.

– Хорошо.

Зенни направляется к двери, и я провожаю ее, обещая себе, что найду завтра способ мягко ей отказать, что придумаю, как сказать «нет» этому безумному плану. Я ни за что не соглашусь на ее затею, когда она придет завтра на ужин.

Убеждаю себя, а потом наблюдаю за ее задницей, спрятанной под скромным сарафаном, пока Зенни идет лифту.

Впервые за последние восемь месяцев я едва не забиваю на семейный ужин. Эйден и Райан постоянно это делают, но я всегда присутствую. Каждую неделю. Даже работа не останавливала меня – еду к родителям, ужинаю с ними, а потом возвращаюсь в офис, если нужно.

Но после ухода Зенни я нахожусь в странном, беспокойном состоянии и не могу ни на чем сосредоточится. Мысли скачут, стояк вернулся с новой силой и требует внимания. И незнакомые мне до этого момента чувство вины и советь гоняются друг за другом по кругу, как собаки.

Как поступить порядочно?

Поверить, что Зенни знает себя и в состоянии делать собственный выбор и принимать решения? Помочь ей в стремлении к более тесным и полноценным отношениям с ее божеством?

Или порядочнее будет пресечь ее отношения со своим божеством, учитывая, что божество это несуществующее и что церковь этого божества убила мою сестру?

Какое-то время стою у окна, затем посылаю все к чертям и расстегиваю ремень, уступая необходимости зажать в кулак свой член еще раз. Он болезненно напряженный, темно-красный от возбуждения, и, облокотившись другой рукой на окно, делаю вдох и начинаю дрочить.

В воздухе витает едва заметный аромат роз. Чувствую запах Зенни.

Я не ощущаю ничего, кроме дикой потребности кончить, пронзающей мое тело, когда представляю жаждущие, невинные поцелуи Зенни, упругие округлости ее тела и манящий изгиб шеи. Ничего, кроме безудержной похоти, струящейся по моим венам, когда воображаю мимолетное мелькание ее белых трусиков, как будто воплотилась в жизнь какая-то нездоровая фантазия о «младшей сестре лучшего друга». Я представляю, какой была бы на вкус ее киска, как бы она пахла, как бы Зенни задрожала, пока я бы обводил языком темный бутон между ее складочек после того, как пососал ее клитор.

Я всего лишь зверь, мужчина, одержимый потребностью трахаться.

Так почему же слова «ты был ответом на мои молитвы», были последними, что промелькнуло в голове перед тем, как я кончил?

– С мамой все в порядке?

– С мамой все хорошо, чувак. Извини, что заставил волноваться.

Несколько минут спустя я переодеваюсь в другие брюки и свежую рубашку, вытираю сперму с бетонного пола и сижу в своем домашнем офисе, тупо уставившись на книжные полки, на которых примерно половина того делового хлама, который вы видите в списках бестселлеров, не связанных с фантастикой, и примерно половина исторических любовных романов, классифицированных по поджанрам (эпоха регентства, Викторианская эпоха, Американский Запад), а затем разложенных по полкам в алфавитном порядке по авторам.

О, и я позвонил своему брату. Потому что сейчас чертовски волнуюсь, и он единственный человек в моей жизни, которому я доверяю, который может дать мне какой-либо совет, когда дело касается призвания священника и секса.

Практически слышу, как Тайлер расслабляется после того, как я говорю ему, что мама не вернулась в больницу.

– Тогда в чем же дело? – спрашивает он. – Знаю, ты не стал бы звонить, если бы все было хорошо.

Это правда, к лучшему это или к худшему, и я не уверен почему. Я люблю Тайлера, но он никогда не нуждался во мне так, как Эйден и Райан… как Лиззи до ее самоубийства. И поэтому у меня вошло в привычку быть фактическим опекуном мальчиков семейства Белл: следить за тем, чтобы Эйден достаточно спал, помогать Райану подать документы в колледж и найти квартиру, напоминать им обоим, чтобы они навещали и звонили маме. Но Тайлер освобожден от моего контроля. Когда доверяю и уважаю кого-то, когда ценю его время и его суждения, я совершенно не против, что мы можем по несколько недель не общаться, потому что знаю, что без меня прекрасно обойдутся. Тайлер подпадает под эту категорию. Взбалмошный, импульсивный Эйден, вероятно, никогда там не окажется.

– Ну, немного неловко спрашивать, – признаю я, – но мне нужен совет. Э-э-э… О женщине.

– Нужно ли мне напоминать тебе о том времени, когда я был священником? – сухо спрашивает Тайлер. – Я, наверное, не самый лучший человек для советов в этой области.

Я встаю, не в состоянии усидеть на одном месте.

– Ну, она католичка.

– Шон, они же не инопланетная раса. На самом деле, думаю, у мамы до сих пор где-то хранится награда «Лучший знаток Ветхого Завета», которую ты получил за участие в викторине в библейской школе на каникулах.

Я непроизвольно кривлюсь, потому что мне не нравится вспоминать о том мальчике, которым я был раньше, о том, кто верил в Бога и проводил каникулы в библейской школе, склеивая палочки от эскимо, и вместе с Элайджей дразнил Лиззи и ее друзей на церковной игровой площадке. И впервые я осознаю, по-настоящему, в полной мере, что, проводя время с Зенни, мне придется не раз вспомнить этого мальчика. Если я собираюсь заманить Зенни в страну сомнений, мне придется вспомнить, почему я вообще оказался в стране веры.

– Она что, какая-то необычная католичка? – спрашивает Тайлер. – Типа из тех, кто придерживается правил, действовавших в смутное время до Второго Ватиканского собора?

– Меня раздражает, что все еще помню, что это значит, – вздыхаю я. – И нет, она не имеет ничего против богослужений на английском и тому подобное. По крайней мере, я так думаю. Скорее, она хочет стать монахиней. – Не раздумывая больше ни секунды, выпаливаю я, но неловкое молчание на другом конце провода заставляет меня пожалеть о сказанном. – Знаешь, не бери в голову. Я…

– Шон, – перебивает Тайлер, и я слышу, как он уходит в другую комнату и закрывает дверь. – Прежде чем мы продолжим, мне нужно знать, не сгущаешь ли ты краски. Хоть раз в жизни будь серьезным.

Провожу подушечкой пальца по корешкам книг Сары Маклин в мягкой обложке.

– Я не преувеличиваю. Через месяц она станет послушницей.

В трубке слышится длинный тяжелый вздох.

– Что ты натворил?

– Послушай, я ничего не натворил…

– Можно подумать.

– Клянусь. Скорее… Мне нужно убедиться, что я и дальше ничего не сделаю. А если что-то и сделаю, то это будет что-то правильное.

«Я прошу всего лишь месяц».

«И ничего такого, чего ты не хотел бы дать».

«Я обращаюсь к тебе, потому что ты единственный человек, который может мне помочь и которому я доверяю».

Я провожу рукой по волосам, стараясь собраться с мыслями. С чувствами. С желаниями своего упрямого члена.

– Итак, ты познакомился с девушкой, – напоминает Тайлер, когда я продолжаю какое-то время молчать. – То есть монахиней.

– Ну слово «познакомился», – отвечаю я, поворачиваясь, чтобы прислониться к книжной полке спиной, и пялюсь на стену, увешанную дипломами и академическими наградами, – оно подразумевает, что мы не знали друг друга раньше.