Каждый её удар — отвоёванный кусок территории самой у себя внутри. Смотрю на неё и чувствую странную, почти родительскую гордость. Будто вырастила не ученицу, а младшую сестрёнку, которая внезапно выросла, показала клыки и теперь готова порвать глотку любому, кто тронет её стаю. Она даже не смотрит в мою сторону, полностью погружена в процесс. Знаю, что после тренировки подойдёт и спросит коротко: «Норм?». И я отвечу: «Лучше, чем вчера». И она кивнет, и в её глазах будет та самая, твёрдая уверенность, которую не купишь ни за какие деньги и не получишь в подарок. Её можно только выбить. Из себя. По капле.

— Стоп! — командую, и гул стихает, переходя в тяжёлый грохот двадцати разных дыханий. — Всем хватит. Завтра больше. Сегодня — учитесь дышать. Просто дышите. И запомните этот вкус. Вкус своей силы. Он горький. Пахнет железом и солью. Это — самый честный вкус на свете. Вкус пота, а не слёз.

Я стою посреди зала, слушая, как этот гул постепенно рассасывается, сменяясь шёпотом, сдержанным смехом, скрипом деревянного пола под уходящими ногами. Воздух постепенно очищается, становится прозрачнее.

Чувствую, как усталость, хорошая, честная, медленно разливается по мышцам, сменяя адреналин. Раздаю последние кивки, похлопываю по плечу девчонку-конюха, которая сегодня впервые не смотрела в пол, а смотрела прямо в глаза груше, и, кажется, увидела там своё отражение. И оно ей понравилось. Подхожу к окну, открываю тяжёлую ставню. Вечерний воздух, свежий и холодный, врывается внутрь, смешиваясь с запахом пота, надежды и слегка подгоревшей лепёшки, кто-то, видимо, забыл её в углу. Пора.

Сначала в душ. В наши покои. Слово «наши» всё ещё резало слух непривычной, тёплой сладостью, но это была правда. Его ледяная роскошь здесь причудливо смешалась с моим спартанским беспорядком. На резном стуле мирно соседствовали его вышитый халат и мои мятые тренировочные штаны. В углу, возле огромного камина (который он, к моему вечному удивлению, теперь регулярно топил), стояла моя верная груша — наш самый странный и дорогой общий трофей.

На столе стояли рядышком два немыслимых артефакта: фарфоровый заяц с отбитыми ушами и деревянный единорог с кривым рогом. Два уродца. Два талисмана, каждый, отголосок другой жизни, другой боли. Один — хрупкое эхо детства, бережно хранимая память о доме. Другой — призрак мальчишки, спрятанного под маской льда. Теперь они стояли здесь бок о бок, на одном столе, в одном свете. И эта близость, этот молчаливый диалог между черепком и деревом, казалась самым невероятным чудом из всех, что случились со мной. Они, как и мы, были сломаны, нелепы и абсолютно не подходили друг другу. И оттого подходили идеально. Наш маленький, частный музей абсурда, собравший разрозненные осколки двух миров в одну причудливую, но целую картину.

А у двери, как молчаливый часовой, поблёскивал отполированный шлем-грифон напоминание об одной дурацкой войне, которую мы выиграли.

Я прошла через общие покои, не задерживаясь. Рубашку скинула еще у камина, штаны у кровати. Вся сегодняшняя усталость, вся соль и пыль тянули меня к одной единственной точке в этом лабиринте роскоши — к нише с душевыми.

Вода здесь была волшебной в самом прямом смысле: горячая, неиссякаемая, лившаяся из странных металлических розеток в стене, которые Аррион однажды назвал «остаточной роскошью предыдущих эпох». Я подставила лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как они смывают соль, пыль и остатки дневного напряжения. Тело благодарно ныло, мышцы подрагивали мелкой, приятной дрожью, эхо сотни сегодняшних ударов.

И под этот шум воды, в клубах пара, поплыли мысли. Не тяжёлые, а отстранённые, как будто наблюдаемые со стороны.

Зарек.

Они лишили его магии. Не убили, не заточили в обычную темницу. Аррион нашёл какой-то изощрённый, ледяной и идеально справедливый способ. Он описал это сухо: «Его сила обращена внутрь, на вечный замок его собственного разума. Он узник собственных иллюзий». По сути, мага-нарцисса, жившего чужими страхами и манипуляциями, посадили в самую совершенную одиночную камеру — в него самого. Говорят, он там шепчется с тенями, которые сам же и создал. И ни одна тень ему не отвечает. По-моему, это даже круче, чем просто тюрьма. Это — поэзия. Злая, ледяная, в стиле самого Арриона. Своеобразная элегантность возмездия.

А потом были слухи. Боже, какие же были слухи! После того как мы вдвоем превратили его покои в филиал ледника и площадку для рукопашного боя, по замку поползли самые невероятные теории. Что у императора открылся древний, смертельный недуг. Что его разум помутился от скорби. Что его собственная магия вышла из-под контроля и пожирает его изнутри. Что во всём виновата я — дикарка, наславшая порчу.

И мне впервые было по-настоящему интересно наблюдать, как Аррион, этот мастер холодных, точных действий, разгребает этот информационный пожар. Он не стал ничего громко опровергать. Он просто… вышел. Через три дня после боя, бледный, с идеально уложенными волосами, в безупречном мундире, но с глубокими тенями под глазами, не притворными, а настоящими, от бессонных ночей анализа и планирования.

Он вышел в Совет, сел на своё место и, не повышая голоса, обсудил новые торговые пути с Альвастрией. Его голос был тише обычного, чуть хрипловат от недосыпа, но абсолютно ясен. Он был живым, хладнокровным, работающим правителем. Никакой паники. Никакой тайной болезни. Просто последствия устранения угрозы государству. И все эти шёпоты о «таянии» и «безумии» лопнули, как мыльные пузыри, столкнувшись с железной реальностью его воли. Он не опровергал слухи. Он сделал их смешными. И в этом был весь он.

Я вытерлась мягким полотенцем, тем самым, что подарила Лира, и натянула чистое бельё и мягкие, просторные штаны. Волосы, тяжёлые от воды, я просто откинула назад. Никаких зеркал. Мне было достаточно чувствовать чистоту кожи, тепло после душа и это странное, мирное опустошение в голове.

После такой внутренней перезагрузки я уже брела по коридору неспешно, почти лениво, вытирая последние капли с шеи полотенцем. В мышцах приятно ныло, в голове стоял ровный, чистый гул усталости, не пустой, а насыщенный, как бульон после долгой варки, в котором растворились все лишние мысли.

Я шла медленно, почти лениво, чувствуя каждый мускул, каждое сухожилие. Ощущение было таким глубоким и цельным, что мир вокруг на мгновение перестал быть чужим. Он был просто… фоном. Твёрдым, надёжным, привычным. Камень под ногами, факельный дым в воздухе, далёкие голоса из кухни, всё это было частью моего нового, на удивление прочного быта.

И тут я её увидела.

Коробка. Картонная. Пустая. Аккуратная. С остатками шелковистой ленты. Она стояла посреди полутемного перехода, будто ждала. Меня. Сердце ёкнуло разом и глупо, чисто на рефлексе.

Я остановилась, и эта пауза растянулась. В ней вдруг всплыло всё, что обычно глушил шум тренировок и гул дня. Дом. Не «тот» дом — там, за порталом. А дом как понятие.

Тишина пустой квартиры, где единственный диалог — это капающий кран. Странно, но я почти не помнила лица Влада. Помнила запах маминых духов на той самой фотографии — лёгкий, цветочный, безвозвратно далёкий. Помнила, как отец учил меня дышать перед ударом, не грудью, животом. Как сестра смеялась, когда у меня не получался хук.