Аррион резко вдохнул. Звук вышел сдавленным, почти болезненным. Его веки дрогнули, и на миг его пальцы внутри меня замерли. Это была не победа. Это был паритет. Новые, хрупкие правила. Он владел мной изнутри — яростно, глубоко, выводя из строя все мысли. Я владела им здесь, в этой точке кипения, где его плоть отзывалась на каждый мой жест судорожным, неподдельным биением.

Я изучала его реакцию, ловя её не только взглядом, но и всем телом, к которому он был прижат. Напряжённая челюсть, тень судорги, пробежавшая по скуле, губы, плотно сжатые, чтобы удержать стон. Но сдержать дыхание он не мог, оно срывалось прерывистыми, хриплыми выдохами. И каждый такой выдох касался моей кожи холодком, будто в нём таяли последние крохи его контроля.

Я наклонилась к его уху, чувствуя, как моё собственное тело плавится от его прикосновений, но в голосе звучала всё та же железная решимость, хотя он дрожал ровно так же, как и мои колени, подкошенные водой и его пальцами.

— Никакой… капитуляции, – выдохнула я, хотя мои бёдра уже сами предательски поднимались навстречу его пальцам. – Только… взаимное… уничтожение.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, и его пальцы внутри меня ответили новым, почти болезненным нажимом.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, не протест, а окончательное, хриплое согласие на новые правила.

И он принял их. Немедля.

Его пальцы выскользнули из меня, резко, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую, от которой всё тело вздрогнуло в немом протесте. Но протест длился лишь долю секунды.

Потому что в следующий миг его руки сомкнулись на моих бёдрах с силой, не оставляющей сомнений. Железный захват. Он не просто держал, он фиксировал, приподнимал, направлял. Вода вспенилась вокруг нас, а его взгляд, синий и абсолютный, впился в мой, выжигая всё, кроме понимания: игра в паритет окончена. Начинается последний раунд.

Его руки сжали мои бёдра, поправили положение, и в следующее мгновение он вошёл. Медленно. Неумолимо. Раздвигая. Каждый сантиметр был и победой, и капитуляцией — но чьей? Я не могла понять. Боль от растяжения, острая и сладкая, смешалась с таким всепоглощающим чувством заполненности, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Я закинула голову назад, мокрые волосы шлёпнулись о камень, и из горла вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, поглощённый плеском воды и эхом пещеры.

Он замер, давая нам обоим привыкнуть, его лоб прижался к моему. Дыхание спуталось. Пальцы, впившиеся в мои бёдра, на миг дрогнули, короткая, почти неконтролируемая судорога усталости, напряжения и чего-то такого, что не имело имени.

— Юля… – прошептал Аррион, и в этом звучало нечто большее, чем страсть. Признание. Капитуляция.

Я не стала больше ждать. Его пауза была вопросом. Мой ответ был движением.

Бёдра, лежавшие в его железной хватке, напряглись. Мышцы живота сжались в коротком, мощном импульсе, и я сама, намеренно, властно, проехала вниз по его члену на те считанные миллиметры, что он мне оставил.

Воздух вырвался из его лёгких резким, обожжённым выдохом прямо мне в губы.

— Двигайся, — приказала я, кусая его губу, чувствуя, как он дрогнул всем телом от этого неожиданного, крошечного контроля. — А лучше не надо. Я уже начала.

И продолжила. Короткий, уверенный толчок бёдрами вниз, забирая его ещё глубже. Потом ещё один, уже навстречу его первому, едва наметившемуся движению. Он засмеялся, коротко, хрипло, и в его смехе было восхищение, вызов и немедленное согласие.

— Тогда не отставай, кошечка, — прошипел Аррион, и его бёдра, наконец, сорвались с мёртвой точки.

И мы начали двигаться. Не он. Не я. Мы.

Первый совместный толчок был медленным, почти невыносимым, он входил ровно в тот миг, когда я опускалась, и мы встречались где-то посередине, в точке идеального, нестерпимого давления. Он растягивал, заполняя собой каждую складку, каждый сжатый внутренний мускул, которые уже не сопротивлялись, а жадно обнимали, принимая его форму и размер в унисон с нашим общим ритмом. Ощущение было огненным и влажным, плотным до боли и сладким до головокружения.

Каждый последующий толчок отзывался глубоко внутри — резкой, яркой волной, которая растекалась от самого таза до кончиков пальцев ног. Он входил до упора, касаясь чего-то такого сокровенного и чувствительного, что мир сужался до этой одной точки — жгучей, пульсирующей, живой.

Вода хлестала вокруг нас. Его тело, его руки, его ритм доказывали превосходство, на которое я отвечала не контратакой, а полным, яростным соучастием, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы в ритме наших движений.

Даже пещера, казалось, затаила дыхание. Пузырьки, поднимавшиеся со дна, замирали, разрываясь о наши бока, будто не решаясь нарушить новый, родившийся между нами закон — закон синхронного падения.

И Аррион, подчиняясь этому закону, перестал подчиняться себе сам. Его воля, та самая, что держала дар в железных узлах, ослабла. Магия, неожиданно, вырвалась на свободу, став отражением его потери контроля. От нашего горячего дыхания на влажном камне тут же нарастал иней, чтобы в следующую секунду растаять с шипением. Его кожа под моими ладонями то леденела, то пылала — его дар пульсировал в унисон с нами.

Мы шли к краю вместе. Напряжение копилось внизу живота, тугой, горячий ком, который рос с каждым толчком, с каждым его стоном у моего уха, с каждым моим вздохом. И когда пик настиг нас, это было не падением, аединственно возможным взрывом — внутренним, сокрушительным, выжигающим всё сознание и стирающим саму память о том, где кончаюсь я и начинается он.

Вода вокруг нас вскипела от всплеска его магии, а эхо нашего крика и стона, отразившись от сверкающих стен, смешалось в один протяжный рёв. Моё тело сжалось вокруг него в последнем судорожном спазме, вытягивая из него ответную пульсацию, горячую и бесконечную.

Мы рухнули в воду, сплетённые в один клубок конечностей, тяжело дыша. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало, сладко, неумолимо, эхо его присутствия, уже ставшего частью меня. И когда я наконец смогла пошевелить пальцами, первое, что они нашли под водой, это шрам на его лопатке. Шершавый, реальный. Я провела по нему подушечкой пальца. Единственная известная точка в совершенно новом мире.

Он. Аррион. Чужой, непрошеный, но настолько свой, что мысль о том, чтобы вырвать его, казалась теперь большей изменой, чем любое предательство.