Я приземлилась прямо на Арриона. Он, услышав шорох, треск и матерное бормотание, обернулся как раз в тот момент, чтобы принять на себя весь мой вес, сбитый с ног этим пушечным ядром в кожаном дублете.

Мы рухнули на густой, упругий газон в нелепой куче из конечностей, плюща и перепуганного достоинства. Мой лоб больно стукнулся о его ключицу, а колено, не найдя ничего лучше, упёрлось ему... куда-то очень личное и, судя по новому, уже более сдавленному стону, чрезвычайно важное.

На секунду воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только журчанием фонтана и нашим тяжёлым, перепутанным дыханием.

Я лежала на нём пластом, лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и лёгкого, почти шокированного оцепенения. Он лежал подо мной, раскинув руки, будто только что принял в объятия падающую звезду, но не ожидал, что она окажется такой увесистой и пахнущей разгневанной женщиной.

Первым заговорил Аррион. Голос был глухим, сдавленным, но в нём уже пробивалась знакомая, живая нить иронии.

— Это… — он крякнул, пытаясь перевести дух, — Это часть программы тренировки, кошечка? Раздел «неожиданная атака с воздуха и последующее подавление противника всем телом»? Потому что, должен признать, эффектно. И… сокрушительно.

Я медленно отстранилась, оторвав лицо от его шеи, и приподнялась на локтях, по‑прежнему оставаясь сверху. Его карие глаза встретили мой взгляд — в них не было и тени гнева. Лишь изумление, яркое и неподдельное, которое тут же вспыхнуло искрящимся, почти восторженным весельем.

— Прости, — выдавила я, чувствуя, как пылает всё лицо, а не только щёки. — Это всё плющ… и гвардеец… и, кажется, вся архитектура твоего проклятого лабиринта.

— Плющу не доверяй, — произнёс он серьёзно, но голос дрогнул. Его руки, прежде беспомощно раскинутые, медленно скользнули к моим бокам, словно желая зафиксировать меня на месте — не чтобы сбросить, а чтобы удержать. — Это золотое правило имперского садоводства. А гвардеец… какой ещё гвардеец?

— Потом, — отмахнулась я, изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства. — Ты… ничего не повредил? Кроме, быть может, имперского самолюбия?

— О, оно пострадало, но, похоже, выжило, — он перестал давиться смехом, но улыбка не сошла с его губ. Она была широкой, открытой, почти мальчишеской. Такой, какой я ещё не видела. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Пальцы слегка сжались на моих боках, и даже сквозь плотную ткань дублета я ощутила жар его ладоней. — А как насчёт моего нового тренера? Всё цело? Кроме, возможно, моего покоя и пары рёбер?

Близость из нелепой внезапно стала осознанной, плотной, заряженной, как воздух перед грозой. Я почувствовала, как бьётся его сердце — учащённо, сильно — где-то подо мной. Как в такт ему отдаётся моё собственное. Смех затих, осталось лишь тяжёлое, сбивчивое дыхание и этот взгляд, в котором растворялось всё: сад, дворец, угроза Зарека.

— В полном порядке, — прошептала я. Голос звучал хрипло, непривычно. — Тренер жив. И, кажется, готов приступить к занятиям… как только его… ученик… выпустит его из такого… уязвимого и неформального положения.

Он не выпустил. Наоборот, одна его рука медленно скользнула вверх по моей спине, прижимая чуть сильнее, ладонь мягко легла между лопаток.

— А если ученику нравится это положение? — его голос опустился до низкого, бархатного тембра, тёплого, как солнечный камень, от которого по коже побежали мурашки. — И он полагает, что лучшая защита от падающих тренеров — это… надёжно их поймать. И немного задержать. Для… закрепления материала.

Я затаила дыхание. Его ладонь между лопаток казалась раскалённой. Вся эта ситуация — падение, смех, а теперь эта тишина — превратилась в минное поле, и я делала каждый шаг с мыслью, где рванёт. Но, что странно, я боялась не взрыва. Я боялась иного — слишком быстрого стука сердца, который он наверняка чувствовал.

— Материал, — наконец выдохнула я, стараясь вернуть голосу твёрдость, — Заключается в том, чтобы не позволять противнику удерживать тебя в партере. Особенно когда ты сверху. Это подрывает его боевой дух.

Уголок его губ дрогнул, будто сдерживая улыбку.

— Партер? Боевой дух? — он произнёс эти слова медленно, словно пробуя их на вкус. — Выходит, я уже побеждаю? Согласно твоим же правилам?

— Ты лежишь подо мной, царь. Как-то не очень похоже на победу.

— О, не торопись с выводами, — он слегка пошевелился, и это естественное, почти незаметное движение заставило всё моё тело напрячься. — В некоторых видах…. борьбы… положение снизу может оказаться самым стратегически выгодным. Оно позволяет контролировать центр тяжести.

Он говорил о боях. Конечно, о боях. Но его голос, мягкий и бархатный, обволакивал каждое слово, придавая им скрытый, двусмысленный оттенок. Это одновременно раздражало и необъяснимо притягивало.

— Давай перейдём к практике, — сдавленно сказала я и, собрав волю в кулак, резко оттолкнулась от его груди, перекатываясь в сторону и поднимаясь на ноги. Трава была мягкой и влажной. Я отряхнула колени, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу, но теперь уже от движения, от разрыва этого опасного соприкосновения.

Аррион поднялся следом, неторопливо, стряхивая с рукава прилипшие травинки и листья плюща. Его взгляд по‑прежнему был прикован ко мне — в нём больше не было только веселья. Теперь к нему примешивался острый, цепкий интерес, почти профессиональный.

— Итак, тренер, — произнёс он, расправляя плечи. — Я в твоём распоряжении. С чего начнём? С того, как не падать с высоты? Или как падать так, чтобы придавить врага?

— Начнём с основ, — парировала я, отступая на пару шагов, чтобы восстановить безопасную дистанцию.— Стойка. Ты всегда должен быть готов. Ноги на ширине плеч, одна чуть впереди. Колени мягкие, пружинят. Вес распределён равномерно.

Я приняла классическую боксёрскую стойку — тело мгновенно откликнулось, вспомнив тысячи часов тренировок, привычно заняло выверенное положение.

Он скопировал движение. Получилось… неестественно. Слишком прямо, слишком жёстко. Император, привыкший к величественной неподвижности, сейчас напоминал кол, небрежно воткнутый в землю.

— Колени, Аррион, — не смогла сдержать улыбки я. — Ты не на парадном построении. Ты на ринге. Представь, что под тобой палуба корабля в штормовом море. Ты должен чувствовать каждый её рывок, покачиваться в такт, словно травинка на ветру.

Он слегка расслабил ноги, согнул колени. Стало лучше, но всё равно в его позе читалась неловкость человека, впервые ступившего на незнакомую территорию.

— Хорошо, — одобрительно кивнула я. — Теперь взгляд. Не в глаза. Сквозь них. На центр грудной клетки. Именно оттуда рождается импульс любого движения: сначала дрогнет плечо, затем последует удар кулаком. Научись видеть это, и противник станет для тебя открытой книгой.

Я сделала плавный шаг вперёд, имитируя атаку. Его взгляд тут же метнулся к моему кулаку — инстинктивно, по‑человечески.

— Не на руку! — рявкнула я тренерским тоном, — На грудь! Вот сюда! — я резко ткнула пальцем на своё солнечное сплетение.