4. Наконец, нацисты также рассматривали восточных евреев, с которыми они столкнулись в Польше и на Украине, в терминах традиционного колониального «другого»: грязные, ленивые, без гражданства, нецивилизованные[226]. С ними обращались в соответствии с обычными колониальными нормами.

Таким образом, их судьба определялась ситуацией с трудовыми ресурсами, продовольствием и соображениями безопасности. Как только территории были завоеваны и зачищены, оставшихся в живых еврейских мужчин заставляли работать до тех пор, пока в них не отпадала необходимость. Женщин и детей немецкие войска убивали сразу же, поскольку считали их «бесполезными едоками». Нехватка продовольствия привела немецкие гражданские власти к массовым казням евреев, заключенных в гетто в Польше. Масштабы и последовательность этой схемы эксплуатации и убийства поражают, несмотря на случайности и отдельные исключения[227].

Фобическое сознание, ответственное за этот геноцид, продолжает озадачивать историков, поскольку в основном их поиски ограничиваются европейскими источниками[228]. Недавний интерес к колониальным геноцидам, отчасти стимулированный повторным открытием трудов Ханны Арендт об империализме, в какой-то мере помогает вписать нацистский проект в глобальные модели. Но Холокост не был колониальным геноцидом в общепринятом понимании этого термина. Это было событие или множество событий, которые объединили четыре различные, даже противоречивые имперские и колониальные логики в одну ужасную параноидальную ментальность и практику, порожденные разочарованной имперской нацией, борющейся против предполагаемого колонизатора.

Я благодарю Роберта Олдрича, Дональда Блоксхэма, Джеффа Эли, Венди Лоуэр, Марка Маккенну, Бернарда Портера, Пию Солберг, Лоренцо Верачини и Наташу Уитли за полезные комментарии к черновым вариантам этой главы.

Большинство глав этой книги посвящены тому, насколько термин «геноцид», введенный Рафаэлем Лемкиным в 1944 году и принятый ООН в 1948-м, может быть применен для осмысления разрушений, вызванных колониализмом за последние 500 лет[229]. В этой главе мы предлагаем инверсию этого вопроса, то есть покажем, что понимание геноцида Лемкиным развилось из критики колонизации, которая берет свое начало в XVI веке и поддерживается последующими поколениями авторов книг о естественных правах и правах человека.

Чтобы понять, что концепция геноцида сама по себе является продуктом истории колонизации, мы должны сначала реконструировать антиимперскую традицию, к которой она принадлежит. Эта традиция была затушевана целым поколением исследователей. По крайней мере с 1980-х годов ученые пытались продемонстрировать, что лишение коренных народов собственности и разрушение коренных обществ происходили в рамках европейского законодательства. «Воля к империи, – по словам Роберта М. Уильямса, – наиболее эффективно осуществляется в условиях верховенства закона»[230]. Либерализму показали, что на его руках кровь[231]. Или, скорее, ключевым фигурам либерального канона показали, что они были апологетами колониализма (хотя мало кто из них назвал бы себя «либералом»). Утверждается, что идея прав в трудах таких мыслителей, как Франсиско де Витория, Гуго Гроций, Джон Локк и Эмерик де Ваттель, развивалась параллельно с рационализацией имперской экспансии. В этой главе я утверждаю, что эти «ревизионистские» версии похоронили глубокий скептицизм в истории западной правовой мысли относительно справедливости колонизации. По иронии судьбы, ревизионистский подход также затушевывает проблемы ответственности. Если все европейцы были едины в своей моральной и правовой уверенности в справедливости колонизации и, более того, если все народы обладают «волей к империи», то можно сказать, что они несли ответственность только в том смысле, что были причиной, но не в том, что сделали выбор[232].

Я буду утверждать, что противостояние завоеванию и колонизации прослеживается в западной политической мысли с начала европейской экспансии в начале XVI века и до XX века. Это было не чем иным, как традицией. Оно основывалось на систематически сформулированных принципах и было самореферентным. Каждое поколение критиков осознавало себя участником полемики, имевшей свою историю, было глубоко осведомлено об этой истории. Хотя либерализм или, в более широком смысле, западная политическая мысль несут большую ответственность за совместное разрушение, эта ответственность становится еще более значительной, когда мы понимаем, что западная политическая мысль одновременно поддерживала устойчивую политическую критику этого разрушения на протяжении более 400 лет.

До завоевания Америки средневековые европейцы вели долгие и подробные дебаты, которые нашли непосредственное вдохновение в крестовых походах, о том, правомерно ли завоевывать языческие народы[233]. Они спрашивали, обладают ли нехристианские народы правом собственности на свою личность, товары и земли (dominium). Эти дебаты разворачивались между двумя полюсами мнений. Одна точка зрения, представленная теологом XII века Аланом Англикусом, гласила, что всякое господство (dominion) основано на вере в истинного Бога и что земные правители получают свою власть и легитимность от Церкви[234]. Другая точка зрения, сформулированная аристотелевскими философами Парижского университета во главе Фомой Аквинским (1225–1274), использовала естественное право для утверждения, что собственность основана на разуме, а не на вере в Бога и что неверные, следовательно, в равной степени с христианами могут осуществлять владычество[235]. Уже в ходе средневековых дебатов существовала изначальная неуверенность в отношении легитимности неевропейских обществ.

Неопределенность в отношении прав иноверцев получила значительное развитие в трудах о легитимности испанских завоеваний в Америке, начавшихся в 1492 году. Вопрос о правовом статусе завоеваний был детально рассмотрен в XVI веке авторами «Саламанкской школы», особенно ее наиболее влиятельным представителем – Франсиско де Виторией (1485–1546)[236]. Витория, получивший образование как схоластический философ-томист[237] (последователь Фомы Аквинского) и аристотелианец в Парижском университете, занял кафедру теологии в Университете Саламанки в 1526 году. В 1530-х годах, отчасти по инициативе испанской короны, он начал детальный анализ справедливости испанских завоеваний, который представил в своих университетских лекциях. Наиболее значительными среди них стали его рассуждения «Об американских индейцах» (On the American Indians).