На Макарова та взбучка у кельи Салтычихи произвела сильное впечатление, и он перестал игнорировать жалобы подобного толка даже на таких прославленных офицеров, как Каменский. В итоге он разобрался, а у меня скулы сводило, когда я читал о художествах этого графа. В отличие от Салтычихи, он допёк даже своих соседей, а офицеры, служившие под его началом, сдали своего бывшего командира с потрохами.

Лично я хотел его удавить втихую и до сих пор хочу, а потом свалить всё на модный в этом времени удар. Ну а что, вон даже Павел Петрович от удара скончался, чем граф хуже? Макаров меня отговорил. Сейчас Каменский жил в своём поместье вместе с людьми, призванными наблюдать за ним и бить по рукам в случае чего. А ещё у них был приказ об устранении, если совсем всё плохо будет и их подопечный станет неуправляемым. И отдал я такой приказ, как раз из-за былых заслуг. В противном случае его бы судили и, скорее всего, казнили бы.

А вот над Львом Измайловым я, пожалуй проведу показательный суд. Он богатый, влиятельный и знатный полнейший отморозок. Его так же, как и Каменского, заперли в поместье под тотальным контролем, и Макаров приступил к разбирательствам. Дела таких высокопоставленных преступников он вёл лично, чтобы избежать давления на следствие. Наказание этому мерзавцу я еще не определил, оно будет адекватно степени его вины. И боюсь, что это только начало.

— Я понять не могу, почему так происходит, — нарушил я воцарившееся в кабинете напряжённое молчание. — Вот, вроде бы, французских просветителей читает барин, а по вечерам крепостных на конюшне запарывает до смерти, да девок молодых насильничает. А самое главное, стоит мне только заикнуться об отмене крепостного права, не гипотетически, а вполне конкретно, меня наше доблестное и безусловно просвещённое дворянство на вилы поднимет. Вырвут из рук собственных крестьян и поднимут, — я поправил на плечах мундир.

— Я не… я не против крестьянской реформы, — наконец, твёрдо сказал Строганов. — Но я против того, чтобы делать это сразу.

— Ты, Паша, имеешь уникальный опыт, которого мало у кого из нашего дворянства имеется, — я обернулся к нему. — Ты с Робеспьером за ручку здоровался и Бастилию брал. Пусть ненамеренно, а под влиянием обстоятельств, но в штурме участвовал, — когда я сказал последнюю фразу, Строганов покраснел и вскинул на меня возмущённый взгляд.

— Это не объясняет…

— Это объясняет всё! — я немного повысил голос. — Тебе не нужно объяснять, на что способна опьянённая кровью толпа, которой к тому же умело управляют. Но стоит мне хотя бы выбросить на помойку этот проклятый мундир и заставить всех господ офицеров его снять уже к чёртовой матери, вой такой поднимется, что волки в лесах заткнутся. И плевать, что неудобно, что стесняет движения, которые так нужны в бою и на марше. Главное, чтобы ярко, красиво и нравится дамам. Честное слово, не офицеры, а павлины какие-то, — я снова отвернулся к окну.

— Но вы всё равно его поменяете на не такой красивый, но удобный, — Строганов хмурился, обдумывая мои слова.

— Конечно, — я пожал плечами. — Когда война начнётся. Тогда того, кто взвизгнет о красоте, я собственноручно пристрелю, как изменщика и падлу, продавшуюся неприятелю за тридцать сребреников, мечтающего, чтобы русские войска были разбиты наголову. Потому что я не представляю, каким образом в таких мундирах те же артиллеристы могут быстро разворачиваться сами, не говоря уже об орудиях. Мы уже с князем Багратионом думаем над этим вопросом. Он, кстати, меня всячески поддерживает. И у него, конечно, другой опыт, в отличие от твоего, Паша, но тоже довольно болезненный.

— И я даже знаю, какой, — хмуро усмехнулся Павел. — Прекрасная Екатерина Павловна. Глядя на неё, Пётр Иванович, скорее всего, хочет в дерюгу завернуться, чтобы соответствовать тому образу, которым она его всегда перед всеми выставляла.

— Возможно, — я продолжал смотреть в окно. День был ясный и морозный. В Петербурге практически не бывает таких солнечных дней. Может быть, в Москве остаться?

— Как вы хотите запретить учиться в иностранных пансионатах? — немного помолчав, спросил Строганов.

— Никак. Я не собираюсь никому ничего запрещать. Я просто не буду предоставлять службу окончившим эти пансионаты молодым людям. Скоро начнут открываться лицеи для знати, Сперанский достаточно взяток насобирал для первичной подготовки, так что у наших Министерств будет выбор, кого брать на службу. А уж Александр Семёнович проследит, чтобы эти нехитрые требования выполнялись, — я повернулся к нему. — У тебя есть что доложить?

— Да, ваше величество, — Строганов глубоко вздохнул. — Сегодня рано утром получил послание от графа Воронцова. Похоже, герцог Уэльский почти решился на свержение отца по причине его нездоровья.

— И премьер-министр Аддингтон тут же вылетит из своего кресла, — задумчиво проговорил я. — Ну какой же Георг сумасшедший? Сумасшедший прибил бы сына, а он проявляет иной раз несвойственное душевнобольным милосердие и недальновидность. Кого прочат на место Аддингтона?

— Питта, — Строганов ещё раз тяжело вздохнул.

— Чёрт, — я так сжал руки на мундире, что костяшки пальцев побелели. — Вот что, пускай Семён Романович делает что хочет, но он должен быть рядом с принцем. Пускай даже пообещает, что будет пытаться меня уговорить на очередной бессмысленный союз с Англией. Но какое-то время он должен быть рядом с ним и с Питтом. Это вообще возможно?

— Думаю, да. Собственно, для того, чтобы заручиться его поддержкой, графа и пригласили «навестить» принца, — ответил Строганов.

— Хорошо, — я кивнул собственным мыслям. Не понимаю, почему эти краткие отчёты так вывели меня из себя. Я же прекрасно представлял, как обстоит дело, и уже понемногу начал это дело исправлять, хотя бы тем, что запретил открытие новых школ. Ничего, сами справимся. Главное, Наполеона далеко вглубь страны не пустить, чтобы потом в восстановлении не увязнуть.

— Я могу идти, чтобы подготовить ответ графу Воронцову? — спросил Строганов.

— Да, Паша, можешь идти. Как ответ будет готов, покажешь его мне, — и я снова повернулся к окну.

— Ваше величество, — внезапно проговорил Павел, судя по отдаляющемуся голосу, уже подходя к двери. — Разрешите задать вопрос.

— Задавай, — я немного повернулся, чтобы видеть его боковым зрением.

— Что там случилось с табличкой на доме у Ростопчина? — спросил он, слегка разрядив атмосферу.

— Не спрашивай меня об этой проклятой табличке, — я только глаза закатил. — Думаю, что проблема в номере тринадцать. Надеюсь, с помощью Архарова вора удастся поймать.

— А разве сам генерал-губернатор не может организовать засаду? — совершенно искренне удивился Строганов.

— Паша, ну как ты себе это представляешь? — протянул я. — Эту табличку кто-то из своих постоянно сдирает, потому что в последний раз и молоток прихватили, а он в доме хранился. Естественно, никто не будет ничего сдирать, если Ростопчин силами своих людей попытается вора поймать. Не исключено, что сам вор в этот момент в засаде будет сидеть. Как ты понимаешь, сам себя он ловить точно не будет, — и я покачал головой, переводя взгляд на вошедшего в кабинет Скворцова.

— Ваше величество, Франц Павлович де Воллан прибыл с проектом дорог, кои по методу Макадама будет строить, — сообщил Илья. — Он ещё предварительную карту дорог составил, пока что от западных границ до Урала. Дальше не замахивался. Говорит, что на его жизнь и этих дорог хватит. А ещё он хочет с вами обговорить смешивание верхнего слоя грунта с битумом. Утверждает, что проверил у себя в поместье и результат ему показался вполне приемлемым. А ещё он хочет поговорить с вами о строительстве нескольких каналов.

— Зачем он всё это говорил тебе? — я удивлённо приподнял брови, глядя на своего секретаря. Строганов тем временем тихо вышел из кабинета.

— Понятия не имею, — и Илья развёл руками. — Так вы его примете? Его на сегодня не приглашали, но у вас вообще на сегодня не назначено встреч, так что я подумал…