— Давайте пройдёмся, — сказала она, предложила она и Краснов сразу же предложил ей локоть, который она благосклонно приняла. При этом де Тарант так улыбнулась, что и Крюков, и сам Краснов поняли — она ему не поверила.

— И что же привело вас сюда, ваше высочество? — Саша проследил взглядом за Лёней, уже вовсю раскланивающимся с гостями герцога Энгиенского.

— Ах, его величество был прав, мне действительно нужно было увидеться с моим мужем. Де ла Тремуль бывает таким гадким, когда речь заходит о выделении мне содержания. Это на самом деле ужасно, — и она медленно провела кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Саша был без перчаток и сейчас очень сожалел, что не надел их. Такой натиск был для него непривычен, и он растерялся, не зная, как на него реагировать.

— Да, это ужасно, — поддакнул Краснов и снова посмотрел в сторону Крюкова. Лёня в этот момент повернулся к нему, и в его глазах промелькнула насмешка.

— Особенно когда император Александр пересмотрел содержание всех несчастных изгнанников, — добавила она и остановилась. Краснов вынужден был встать рядом с ней. Они находились возле окна, но принцесса не любовалась видами прекрасного парка, а повернулась и пристально изучала стоящего перед ней молодого человека. — Я видела, что его величество привязан к вам. Полагаю, что его немилость скоро пройдёт, и он вернёт вас к себе.

— Если бы вы, ваше высочество, не направлялись в Париж, я бы решил, что вы хотите попросить меня узнать у его величества, не намеривается ли он вернуть хотя бы часть содержания жертвам террора, — медленно проговорил Краснов, проклиная себя за косноязычие, частенько его посещавшее, стоило ему заговорить с женщиной.

— Это было бы чересчур самонадеянно с моей стороны. Но я не могу исключать, что однажды вернусь в Россию. Слишком уж я привязалась к её просторам, да и буду скучать по моим милым подругам, — она слабо улыбнулась. — Разрешите, господин Краснов, я представлю вас моему мужу. Он давно хотел познакомиться с офицером, близким к императору Александру. Да, и если вам интересно, я предупредила Людовика о тех жутких слухах, которые ходят о намерениях этого корсиканского чудовища избавиться от одного из последних оставшихся в живых Бурбонов.

Краснов ещё раз бросил взгляд на Крюкова и позволил увести себя от окна к герцогу де ля Тремулю. При этом он думал про себя, что раз уж его миссию выполнила принцесса де Тарант, то он вполне может попытаться выяснить, какие слухи гуляют по местным салонам, чтобы было что доложить его величеству.

— До меня дошли слухи о совершенно безобразном скандале, разразившемся здесь, в Москве, — как бы невзначай заявила Мария Фёдоровна, когда завтрак подходил к концу. — Даже странно, что подобная новость так долго оставалась почти что тайной.

— И что же это за новость, матушка? — я отложил в сторону нож и посмотрел на вдовствующую императрицу с изрядным любопытством. Уж если она со мной решила поделиться, значит, скандал был ещё тот.

— Этот негодный князь Голицын Александр Николаевич проиграл в карты графу Разумовскому Льву Кирилловичу свою жену Марию Григорьевну, — Мария Фёдоровна ханжески поджала губы. — Её поставили на кон, как какую-то дворовую девку. Совершенно возмутительно.

— То-то Голицыну так внезапно заплохело, и он рванул в Баден, — процедил я, бросая салфетку на стол. — Кто из них предложил такую ставку?

— Насколько мне известно, Разумовский, — вздохнул сидящий за столом Строганов. — Хотя не понимаю, зачем ему это было нужно. Его связь с Марией Григорьевной была на тот момент давней, и никакого секрета из неё ни для кого не было.

— Как же мне всё это надоело, — я резко поднялся из-за стола. — У меня только один вопрос, Паша. Почему я только что услышал об этом возмутительном происшествии?

— Мне казалось, что оно не стоит внимания вашего величества, — тут же проговорил Строганов и вскочил вслед за мной. — К тому же вы бы всё равно скоро узнали об этом происшествии, потому что Мария Григорьевна хочет обратиться к вам напрямую, чтобы вы дали согласие на её развод.

— И я его с удовольствием удовлетворю, — процедил я и посмотрел на Марию Фёдоровну. — Матушка, можете передать придворным, что я больше не потерплю этого вертепа, по крайней мере, при дворе. И так как я хочу в любом случае, так или иначе, упразднить множество придворных должностей, то начну, пожалуй, именно с самых отъявленных распутниц и распутников. Пускай свои адюльтеры крутят где-нибудь подальше от двора, а я подобные новости буду получать исключительно в качестве пикантных слухов и анекдотов. У меня нет времени ещё и эти конюшни разгребать. А ведь мне придётся сейчас разбираться, а так ли уж нужен развод Марии Голицыной, чтобы ходатайствовать за неё перед Священным Синодом. Или, может быть, это она всё организовала, чтобы бросить опостылевшего мужа и уйти к любовнику на вполне законных основаниях.

— Александр, но вы не можете… — ахнула вдовствующая императрица, я же практически сразу перебил её.

— Даже если мне придётся выгнать всех, — сказал я с милой улыбкой. — Кроме Раевского. Коля совершенно немодный тип. И, пожалуй, всех остальных своих адъютантов, они пока неженаты. Кто ещё… — я задумался, а потом быстро добавил. — Камер-пажи Чернышёв с Киселёвым точно останутся. Но там, по причине молодости, они просто пока неинтересны дамам, да и тоже ещё не женаты. Пока навскидку я больше никого не могу припомнить, но уверяю, что выкрою время и ознакомлюсь с подноготной каждого из придворных.

— Макарова своего мерзкого привлечёшь? — ядовито заметила Мария Фёдоровна. Она, похоже, не думала, что её пересказ пикантной сплетни будет иметь далекоидущие последствия.

— Если придётся, то да, — и я покинул столовую.

Настроение было испорчено. Да ещё и новый мундир, подогнанный по фигуре, сковывал движения. Я-то уже успел привыкнуть к вещам, сидевшим на мне чуть мешковато. Пройдя мимо Скворцова с каменным выражением на лице, зашёл в свой кабинет и принялся расстёгивать тугие пуговицы.

— Кто придумал этот идиотский покрой? — раздражённо спросил я вслух, снимая мундир и бросая его на кресло. — Ни даму как следует потискать, ни развернуться. Всех достоинств — красивый.

Немного подумав, под удивлёнными взглядами Строганова и забежавшего вместе с нами в кабинет Скворцова, я набросил мундир на плечи, но надевать его не стал.

— Ваше величество? — осторожно спросил Илья. — С вами всё в порядке?

— Нет, не в порядке, — ответил я и потёр шею. После чего вытащил из кармана две изрядно помятые бумаги и бросил их на стол.

Это были короткие справки о состоянии обучения нашего дворянства на сегодняшний день. Одна от этого упёртого старого пня Шишкова, известного тем, что ненавидит всё иностранное и топит за чуть ли не драконовскую цензуру. Вторая — от наставника Николая и Миши Новикова Николая Ивановича. И хотя написаны они были по-разному и указывали на разные положения вещей, но в одном сходились вплоть до последней буквы: дворяне в Российской империи не стремились отдавать детей в русские школы. Самыми престижными считались немецкие, французские и парочка английских. Да и потом дитятки уезжали по заграницам, и очень редко поступали хотя бы в Московский университет.

Строганов переглянулся с Ильёй, и они вместе потянулись за бумагами. Я же подошёл к окну, придерживая мундир на плечах, чтобы он не свалился.

— А потом мы удивляемся, что русские аристократы плохо говорят по-русски, а то и вовсе не говорят, и понятия не имеют, что нужно делать со своими вотчинами, — я покачал головой.

— Боюсь, что самодурство уходит корнями как раз вглубь, в провинции… — попытался что-то мне возразить Строганов, но я его перебил.

— Ты неправ, Паша. Почему-то как-то так оказывается, что самые, хм, озверелые помещики выходят как раз из тех господ, которые в этих немецких и французских пансионатах учатся. Разве Салтыкову можно назвать неграмотной боярыней? А Каменский? Вот кто скорбный умом стал, а говорят, что и был, — процедил я, вспоминая недавнее разбирательство.