Кейн попытался вырвать пальцы, рыча от злости, а когда это не сработало, направил в ладонь поток жара, который заставил меня отпустить его. Я развернулся, вцепился руками в его комбинезон и притянул его к себе так, что наши носы оказались на одном уровне, а на моем лице расплылась дикая улыбка.

— Не сопротивляйся, клыкастик. Теперь остались только ты и я.

— О чем ты говоришь? — потребовал он.

До меня донесся легкий смех Розали, и я посмотрел на нее, пока ее вели к длинному столу, который, должно быть, принесли из столовой. Итан и Роари сели по обе стороны от нее, а Волки отошли в сторону, чтобы принести им еду.

— Смотри. — Я взял Кейна за подбородок и повернул его лицом к ним. — Посмотри на них.

— Я смотрю, — огрызнулся он.

Итан и Роари начали шептаться с Розали и гладить ее, а заодно и друг друга, ухмыляясь и отпуская шуточки, в которых мы с Кейном не участвовали.

Я толкнул офицера Ворчуна в бок.

— Теперь ты видишь?

— Что? — пренебрежительно проворчал он, но его взгляд тоже не отрывался от них, и я видел в его глазах мерцающие зеленые искры ревности.

— Мы аутсайдеры. Не пары. — Я стиснул зубы. — Ты ведь понимаешь, что это значит, верно?

— Нет, — сухо ответил он. — Но думаю, ты мне расскажешь.

— Мы — расходный материал. — Я развернул его лицом к себе. — Мы как пакетик с арахисом в самолете.

— Какая-то бессмыслица, Восемьдесят Восьмь, — раздраженно прорычал он.

— В этом есть смысл, — отрезал я. — Мы — маленькие соленые шарики, плавающие в пакете. Когда нас разорвут, мы разлетимся повсюду, закатимся под сиденья и затеряемся в ногах у людей. И никому не будет до этого дела. Никто не станет искать арахис. — Я встряхнул Кейна, пытаясь заставить его понять. — Но Итан и Роари — это кешью. Орехи премиум-класса. Такие орехи, которые нужно искать, с которых нужно сдувать пылинки, когда находишь их на полу, чтобы их можно было есть. Но мы — арахис, клыкастик, арахис!

— Ты совсем ебнулся. Отпусти меня. — Он попытался отстраниться, но я обнял его и зарылся лицом ему в плечо.

— Как только мы выберемся отсюда, они о нас забудут. Но я не хочу быть арахисом, Мейсон, я хочу быть кешью.

— Не называй меня Мейсоном, — прорычал он, пытаясь стряхнуть меня с себя, но я вцепился в него, как моллюск в корпус корабля.

Мимо меня проплыл аромат еды, и я поднял голову, увидев, как мимо меня к столу несут тарелки с картофельным пюре, тушеными овощами и прочими вкусностями.

Я истерически расхохотался и вприпрыжку бросился за картошкой, плюхнулся на стул напротив Розали и схватил нож и вилку. Я стучал ими по столу, подпрыгивая на стуле.

— Накорми меня!

Розали хихикнула, глядя на меня, и я улыбнулся в ответ, на время подавив свою ревность, потому что голод был важнее. Мой желудок был настолько пуст, что напоминал улей с одной пчелой, которая жужжала и билась о стенки, требуя меда.

К нам подвели Кейна, и Розали велела ему сесть рядом со мной. Тарелки раздали, когда остальные Волки присоединились к нам за столом, и перед нами разложили угощение, которое мы могли поглощать. Я набил свою тарелку доверху всякими вкусностями, проглатывая каждый кусок, измученный долгим отсутствием еды.

— Dalle stelle²³, — почти сексуально простонала Розали, продолжая есть, и я не сводил с нее глаз, мгновенно забыв о своей еде.

Скамейка, на которой я сидел, внезапно заходила ходуном, и я посмотрел налево и увидел, что Пудинг опустился рядом со мной, заставив Волка потесниться, чтобы тот освободил для него место. Он был таким большим и волосатым, как старый добрый волосатый медведь.

— Привет, гончая, — обратился он к Розали.

— Пудинг! — ахнула она. — Наконец-то. Куда, черт возьми, ты запропастился?

— Я ждал твоего прихода.

Розали щелкнула пальцами, создавая вокруг нас заглушающий пузырь.

— Нам нужны эти передатчики, я думала, ты собираешься вернуться с ними.

— Вернуться, куда именно? Мы не договаривались о новой встрече, гончая, — сказал Пудинг своим медленным, глубоким голосом. Я всегда ловил каждое его слово, потому что мне казалось, что он вот-вот скажет что-то очень-очень важное. Он еще не успел, но это было неизбежно. Я просто знал это.

— А, точно, ну… они у тебя? — спросила она.

— У меня, — ответил он, медленно кивнув. — Вот. — Он пододвинул к ней по столу несколько сложенных друг в друга стаканчиков из-под пудинга, и она вскочила на ноги.

— Я сейчас вернусь, — прошептала она.

— Я иду. — Я встал, запрыгнул на стол и прошел по нему, прежде чем спрыгнуть рядом с ней.

Она фыркнула от смеха и потянула меня за рукав, направляясь наверх, в камеру, которая, как она сказала, была ее. Оказавшись внутри, я огляделся и увидел фотографии на стене рядом с ее кроватью, в том числе ту, на которой она была в объятиях печально известного Штормового Дракона, Данте Оскура.

— Как думаешь, твой двоюродный брат позволит мне прокатиться на его заднице? — с надеждой спросил я.

— Фу, Син, что за хрень? — Она повернулась ко мне.

— В своей драконьей форме, — сказал я с ухмылкой. — Ты говорила, что он позволяет тебе на нем ездить. Держу пари, лучший вид открывается, когда сидишь у него на заднице.

— О, — она разразилась смехом. — Конечно, позволит. Мы можем прокатиться вместе.

— Обещаешь? — Я зарычал, как зверь, и внезапно схватил ее за руку, когда она пошла звонить, заставив ее повернуться ко мне лицом, а мое сердце колотилось, как бомба замедленного действия в груди. — Ты клянешься, что мы все сделаем, как только выберемся отсюда, ты не просто… уйдешь? — Во мне поднималась опасная энергия, которую я испытывал только тогда, когда собирался охотиться и убивать.

Но эта была другой, более изменчивой, смертельно опасной как для меня, так и для тех, кто находился достаточно близко, чтобы почувствовать это. Если это и была любовь, то совсем не та, о которой говорят в стихах и любовных романах. Это чувство было таким же сильным, как яд, и таким же непредсказуемым, как ветер. Если раньше я был монстром, то теперь из-за этой варварской эмоции я мог стать чем-то гораздо худшим. Раньше убивать было просто. Чисто и ясно. Я брал работу и разделывал плохих парней, устраивая из этого представление ради забавы. Но когда дело доходило до убийства ради Розали, никаких моральных принципов не существовало. Не было такой низости, на которую я бы не пошел, если бы ее жизнь оказалась под угрозой. Нет, если раньше я был монстром, то теперь любовь превратила бы меня в стихийное бедствие, сметающее все на своем пути без предупреждения и без заботы о том, кого оно уничтожит. Но я не хотел быть злым. Я просто не был уверен, что смогу провести черту, если она когда-нибудь окажется в беде.

Розали нахмурила брови и на мгновение заглянула мне в глаза, прежде чем обнять меня и нежно поцеловать в губы.

— Я не брошу тебя, Син. Ты правда думаешь, что я бы так поступила?

— У тебя есть пары. — Я неловко пожал плечами. — И семья.

— Ты можешь быть частью всего этого… если хочешь? — спросила она, слегка взмахнув ресницами. Я протянул руку, нежно провел пальцами по ее мягким ресницам и улыбнулся своей дикарке. Это была грустная улыбка, потому что я знал, что это значит. Я никогда не смогу обладать ею так, как это делали ее пары, и она никогда не будет желать меня так, как она желала их, но если я буду ей хоть немного нужен, хоть на один процент так же, как они, то я останусь до тех пор, пока эта потребность не угаснет в ней.

— Если я обречен любить солнце, находясь здесь, на земле, то хотя бы дай мне крылья, чтобы я мог подлететь достаточно близко и сгореть, — пробормотал я.

Она приподняла брови.

— Моя тетя Бьянка читала мне эту историю, перед сном.

— Когда я жил в приемной семье, к нам раз в месяц приходила пожилая женщина и читала нам книги. «Бескрылая Гарпия» была одной из моих любимых книг, — признался я и придвинулся к ней поближе. — Можно я открою тебе секрет? — выдохнул я, и она кивнула, прижав пальцы к моей груди и скользнув ими вверх по шее. — Я не умею ни читать, ни писать, котенок. Меня никто этому не учил. Я кое-что подхватил то тут, то там, чтобы как-то сводить концы с концами, но сунь мне под нос книгу, и я увижу лишь закорючки на бумаге. Мне всегда нравилась идея оставлять кровавые послания на стенах после убийства, поэтому я заставляю своих жертв делать это, когда мне удобно. — Я прижал палец к своим губам, прежде чем продолжить, понизив голос. — Опекуны должны были обучать нас на дому, но они никогда особо не старались с непослушными детьми. И угадай, кто был самым непослушным, медовые соты?