— Кккакие вещи?.. — при виде меня Хомяк стал заикаться.

— Жить хочешь? — спросил я, вытащив из кухонного ящика здоровый столовый нож. — Сначала тебя, потом до твоей жены очередь дойдет… Или сразу в сарай пойдём?

Хомяк, невысокий лысеющий толстячок, обреченно согласился:

— Пойдём…

Я «оживил» его, поднял на ноги.

— Веди!

Он прямо в домашних шлепанцах повел меня в сад. Сарай стоял на задворках. Обычный деревянный сарай, крытый рубероидом. Я на секунду усомнился в словах Собачкина-Барбоса. Хомяк пошурудил ключом в большом навесном замке, открыл дверь. Внутри хранился всякий хлам: ведра, лопаты, старый деревянный сервант, в котором стояли всякие жестяные баночки с гвоздями-шурупами-гайками. И никаких признаков тайника.

Я слегка пнул Хомяка коленом пониже спины, пихая его вперед:

— Ну, чего встал? Погреб открывай свой!

Он прошел в дальний угол, поднял один рулон рубероида, сбросил в сторону, потом другой, третий. Под ними обнаружился широкий люк с большим кольцом. Хомяк с видимым усилием приподнял его, откинул вбок — он оказался на петлях:

— Всё там!

— Лезь!

Хомяк замешкался.

— Лезь, говорю, первым! — повторил я. Хомяк щелкнул выключателем. Проём люка осветился. Он осторожно ступил на лестницу, спустился вниз. Я взглянул вовнутрь, присвистнул. Погреб оказался достаточно глубоким. Я спустился следом, огляделся.

Схрон был не только глубоким, но и большим — метра три в ширину, метров пять в длину. В высоту — не меньше двух с половиной метров. Стены забетонированы. В углу вентиляционная труба. Вдоль стен выстроились самодельные деревянные стеллажи. Чего на них только не было! Картонные коробки с одеждой, обувью, телевизоры, радиоприемники, фотоаппараты, аккуратные коробки-футляры, похоже, что с музыкальными инструментами; какие-то чемоданы, сумки, мешки. В дальнем углу отдельно лежали несколько ружейных футляров и, судя по их виду, не пустых.

— Где мои шмотки? — спросил я.

— Забирай! — Хомяк пнул ногой три железные канистры, две чистые, из-под воды, одна из-под бензина. Судя по звуку, они были пустые.

— Почему три? — скривился я. — Почему пустые? Где инструмент? Лампочки, в конце концов?

Лампочки меня в данном случае не интересовали. Изнутри поднялась удушающая волна гнева и неукротимой злобы. Хомяк, видимо, почувствовал это, поспешно отошел от меня подальше, быстро-быстро заговорил:

— Мне всего три канистры пустые принесли. Сказали, спрятать подальше, а попозже кому-нибудь спихнуть. Никаких инструментов и никаких лампочек мне не передавали. Не знаю. Всё. Что отдали — вот!

Последние слова он прокричал.

— Понятно, — выдохнул я. Волна гнева постепенно уходила.

— Что ж с тобой делать-то? — задумчиво сказал я и пошутил. — Прикопать что ли прямо здесь?

— Не надо! — Хомяк вдруг упал на колени. — Всё, всё отдам. Не убивайте меня, пожалуйста!

— Ладно, решим! — я ступил на лестницу. — Поднимай их следом за мной!

Пустые канистры я кинул в багажник. Можно было, конечно, забрать в качестве компенсации какой-нибудь набор инструментов (я там в погребе приметил пару красивых чемоданчиков, наверное, импортных), но брать ворованное душа не лежала.

Хомяка, как и его членов семьи, я погрузил в глубокий сон с расчетом часа на три-четыре. Сам подъехал к будке телефона-автомата, опустил «двушку» и набрал номер Шишкина.

— Привет, Вениамин Вениаминович! — радостно поздоровался я, услышав знакомый голос. — Это Ковалёв беспокоит. Я хочу спросить, ты такого Хомяка знаешь?

— Знаю, — усмехнулся Шишкин. — Как не знать?

— Знаешь, что он скупщик краденого? — спросил я.

— А то! — засмеялся в трубку Вениамин Вениаминович. — Кто ж этого не знает?

— В сарае, что у него в саду, в погребе, целый склад, — сообщил я. — Даже свет включается. А еще там оружие видел.

— Это на улице Веры Фигнер? — голос у Шишкина стал ощутимо жестче.

— Ну да, — согласился я. — Дома жена, дочки, сам он спит. А вот барахлишко всё в сарае в погребе.

— Он живой? — чуть помедлив, поинтересовался Шишкин.

— Конечно, живой! — удивленно ответил я. — Каким ему ж быть? Только это, Вениамин Вениаминович, как бы вечерком он вывоз имущества не организовал бы…

— Я понял тебя, Антон, — заверил меня он. — Я всё прекрасно понял. Большое тебе спасибо! Про тайник я не знал.

С чувством глубокого удовлетворения, прямо как у нашего Леонида Ильича, я, не теряя времени, направился в гости к следующему объекту своего интереса — к Грише Фартовому.

Жил гражданин вор в законе Григорий Ботковели по кличке Фартовый в доме на окраине Переславля в Новотроицком районе, противоположном от поселка Химик. Неудивительно, что я раньше там ни разу не был. До начала 50-х годов там было большое село Новотроицкое, в котором после войны построили кирпичный завод, домостроительный комбинат. Спустя пару лет село включили в состав города. Вновь организованное структурное подразделение города получило название Новотроицкого района.

Машину я запарковал в центре бывшего села прямо рядом с местным РОВД. До дома Фартового дошел пешком за десять минут, по памяти — посмотрел по карте примерное расположение дома. Городская карта была «антишпионской», впрочем, как и все карты городов Советского Союза: названия улиц есть, а номера домов отсутствуют; на месте предприятий зеленые пятна — то ли парковая зона, то ли лес, то ли болото.

А вот у калитки меня вдруг охватило странное чувство: словно я уже здесь был, дежа-вю какое-то. Я даже замедлил шаги, собираясь с мыслями. Накинул на себя «каменную кожу», влив в конструкт побольше «живой» энергии — покрепче будет да подольше продержится. Хотя, как покрепче? «Каменную кожу» при любом раскладе ничем не пробьешь. Разве что действительно подольше держаться будет, да больше ударов выдержит.

Ломиться в калитку, как год назад в дом Хромого Шалвы, я не стал. Вежливо постучал. Сразу же за забором забрехала собака. Калитка открылась. Крепкий мужик в проеме поинтересовался:

— Кто такой? Чего надо?

— Я Антон Ковалёв, — ответил я. — Мне нужен Григорий Ботковели, Гриша Фартовый. Претензия у меня к нему.

Крепыш с усмешкой оглядел меня с ног до головы, иронично хмыкнул:

— Претензия, говоришь? Ну-ну… Подожди, сейчас.

Он закрыл калитку. Ждал я минут пять, уже начал терять терпение. Еще немного и снёс бы и калитку, и ворота, и ползабора бы вместе. Но калитка открылась. Давешний крепыш шутовски отвесил поклон и показал направление, куда идти:

— Прошу!

В глубине двора у крыльца добротного кирпичного дома колол дрова крепкий мускулистый голый до пояса, загорелый мужик лет сорока. Всё его тело было разукрашено татуировками: церквями, крестами, звездами, чьими-то профилями. Я даже засмотрелся.

— Нравится? — засмеялась сидевшая рядом на скамеечке симпатичная девица в тесных ярко-синих джинсах и полупрозрачной белой блузке, через которую просвечивал черный бюстгальтер.

«Ксюха Шило, 20 лет, подруга Гриши Фарта», — мгновенно вспомнил я рассказ Собачкина-Барбоса.

— Необычно, Ксюш, — тут же соориентировался я. Девица тут же свернула губы дудочкой, хмыкнула:

— Знаешь меня, мальчик? Откуда?

Она легко вскочила со скамейки, подошла ко мне, обошла меня кругом, на миг прижалась ко мне со спины, коснувшись губами волос на затылке.

— Не надо ко мне прижиматься! — я отстранился и пояснил. — Не люблю!

Девица хохотнула, хлопнула меня ладонями по бокам в районе пояса: то ли пошутила, то ли проверила возможное наличие оружия. Я снова отшагнул.

— Ксюш, я ведь могу и руку сломать, — предупредил я.

— Сядь, Ксан, — сказал мужик, воткнув топор в пенек. Он отошел к умывальнику, висевшему на столбе у дома, обмылся до пояса, вытерся полотенцем, крякая от удовольствия. Повесил полотенце на крючок и только после этого посмотрел в мою сторону, словно только что заметил, ухмыльнулся:

— Что хотел, пацан?