— Здорово! — восхитился я.
Еремеичу телогрейка пришлась впору. Угощение ему я уже не приносил, зато теперь всегда снабжал продуктами. Тот же хлеб, конфеты и полюбившуюся ему газировку я носил сумками, встречаясь с лесным хозяином на задах своего огорода.
Взращенные мною дубы, высаженные полукругом возле дуба-великана, за пару месяцев вымахали в высоту под три метра, достигнув полметра толщины в обхвате. Каждый день я их подкармливал «живой» силой, разве что делая перерывы на визиты в город.
Десять сосновых саженцев-красавцев, тоже подвергаемые мной ежедневной обработке, за пару месяцев тоже ощутимо подросли, внешне похожих, как минимум, на деревья-трехлетки.
Не забывал я и про дубы-охранители у себя, лесничего и оборотня. Кроме того, снаружи по периметру забора у меня густо разрослась колючая акация, тоже выполняя функции сторожевого дерева. Только впереди, с лицевой стороны у меня росла сирень с черемухой, да сзади огорода оставался проход в пару метров — что-то вроде калитки в живой изгороди. Через эту «калитку» Еремеич иногда захаживал ко мне вечерком погонять чаю из самовара в беседке в компании домового и банника. Все трое оказались большими любителями этого ароматного напитка.
Вернулся я в деревню поздно вечером, в десятом часу. Несмотря на позднее время, отнес сумки с продуктами Селифану, а затем и Цветане. И оборотень, и ведьма еще не спали. И тот, и другая постоянно заказывали мне прикупить дефицитные в деревне чай, сахар, растительное масло, хлеб, муку, сливочное масло, рыбные консервы и прочие продукты. Не обделял я вниманием и других жителей деревни. Только визиты к ним я наметил на утро: и дед, и бабка уже, видимо, легли спать, свет у них в избах не горел.
Загнал машину во двор под навес, выпустил из вольера Кузю, четырехмесячного щенка, помесь волка и дворняжки.
Два месяца назад к Селифану вернулась Жулька, которую Цветана с год назад отпустила с цепи. Жулька вернулась не одна, с ней были еще два щенка, которых она нагуляла, скорее всего, от волка.
Еремеич это подтвердил. Одного, самого шустрого, я забрал себе, поставил для него вольер с домиком, посадил туда, обозвав Кузькой. Щенок тут же стал любимцем и домового, и банника, и лесовика. Он был добродушным, незлобивым и игручим.
За два месяца я вполне обжился в деревне, даже привык к размеренной спокойной жизни вдали от городской суеты.
Работа помощника лесничего на 0,5 ставки у меня занимала не так уж много времени. За два месяца я всего лишь один раз поймал, разумеется, с помощью Еремеича, мужиков, занимавшихся незаконной вырубкой, и один раз, и тоже с Еремеичем, браконьера, решившего настрелять бобров на лесной реке.
Обездвиженных (легкий паралич) лесорубов я сдал милиции, хоть они и не успели срубить ни одного деревца. Так бы я их отпустил после профилактической беседы. Но один из них кинулся на меня с топором. Вот и пришлось всех обездвижить и позвать на помощь Мишаню, того самого медведя, чтоб посидел с ними, развлек их, пока я за участковым схожу. По большому счету я еще на всякий случай Еремеича попросил приглядеть за Мишаней. Мало ли?
Когда я вернулся вместе с участковым — обернулись быстро, благо у него мотоцикл «Урал» был — Мишаня благоразумно слинял. А вот лесорубам пришлось несладко: у всех оказались слабые кишечники и напрочь расшатанная нервная система. Участковый их даже отказался на мотоцикле везти. Так и шли пешком до речки, где кое-как привели себя в порядок, а потом и до опорного пункта в Коршево.
С браконьером получилось еще проще. До реки он так и не дошел. Его двое суток кружил по лесу Еремеич, завёл в болото, где тот благополучно утопил и ружье, и рюкзак с припасами. После этого Еремеич вызвал меня. Браконьер, здоровый 40-летний мужик, заплакал от счастья, когда перед ним появился человек.
— Я уж совсем отчаялся, — пожаловался он мне. — Кругом болота. Чуть не утонул. Где мотоцикл мой, даже не знаю.
Его мотоцикл, старенький «Иж-Планета», оказался недалеко, метрах в пятидесяти отсюда.
— В следующий раз придешь сюда с ружьем, сгинешь совсем, — сообщил я. — Езжай всё время прямо, никуда не сворачивая.
Сзади ко мне подошел Мишаня, положил мне голову на плечо и тихонько рыкнул, подтверждая мои слова. Несостоявшийсябраконьер вылетел из леса подобно ракете.
С Мишаней я подружился почти сразу, как поселился в деревне. В значительной степени в этом мне помог, конечно, Силантий Еремеевич. Ну, и, разумеется, мой дар тоже оказался совсем не лишним, а «библиотека» в Астрале подкинула мне соответствующую литературу.
Каждый день по два раза я занимался медитацией, проводя в Астрале по два часа зараз. С утра я учился принципам конструирования заклинаний, вечером конкретным заклинаниям по какому-либо из видов магии: Разума, Смерти и Жизни. Чаще всего Жизни, как будто незримый учитель чувствовал среду моего обитания. При выходе из Астрала у меня появлялась возможность практиковаться в этом виде магии. Четырехмесячный Кузька, над которым я осторожно ставил опыты, аккуратно воздействуя как на состояние и развитие его тела, так и разума, вымахал мне почти до середины бедра. А сообразительностью ему вообще не было равных. Мне даже стало казаться, что он вполне понимает человеческую речь. Во всяком случае, он выполнял любую мою команду, даже если до этого мы её с ним ни разу не отрабатывали.
Только вот с речными и болотными обитателями отношения у меня не сложились от слова совсем. В реке появился новый водяной хозяин вместо того, уничтоженного Василием Макаровичем год назад. Пока он вёл себя тихо, никого не притопил, не напугал. Как-то Еремеич проговорился, что речной народец меня сильно побаивается. Если я вдруг подхожу к реке, за версту туда-обратно все разбегаются, то есть расплываются, прячутся, никого не найдёшь.
А с кикиморами он меня так и не познакомил. Да и леших я больше в округе не встречал.
Старый скит стоял пустой. Разок я туда наведался вместе с Василием Макаровичем, подчистили, вывезли, всё, что оставалось, загрузив доверху и «уазик», и прицеп, который захватили с собой. Легендарных «церковных сокровищ», кроме того ларца, про которые упоминал Силантий Еремеевич, мы так и не обнаружили.
— Ты служку-то не закружил? — поинтересовался я у лесного хозяина, который составил нам компанию. Кстати, неприязненные отношения у него с колдуном вроде сгладились, исчезли, но в дружеские так и не переросли. Во всяком случае, заклинание «короткой дороги» Силантий Еремеевич Василию Макаровичу так и не передал.
— Выпустил я этого полячишку, — ухмыльнулся Еремеич. — Довел до мордовских лесов и вывел на железную дорогу к станции.
— До мордовских лесов? — ахнул лесник. — Это ж без малого четыреста километров с гаком.
— А то! — гордо ответил Еремеич. — Пусть знает наших! Оголодал он у меня. Десять дён одними ягодами да грибами питался. Двух лягушек сырыми сожрал!
Местный участковый, седоватый мужичок предпенсионного возраста в чине капитана милиции, Куликов Михаил Сергеевич, которого все в округе звали либо Сергеич, либо Анискин по имени одноименного телегероя, меня воспринял поначалу настороженно. Однако после того, как я подлечил ему «пузо», как он говорил, а по факту язву желудка, а его жене сердце, зауважал меня, стал величать не иначе, как по имени-отчеству Антон Николаевич.
Как-то раз вечером, сидя в беседке у самовара за столом за чашкой чая, я поведал Еремеичу о своих городских приключениях, о взаимоотношениях и с уголовниками, и с милицией, и с чекистами. Церковников тоже вспомнил.
— Искать меня будут, Силантий Еремеевич, — заключил я. — Рано или поздно наведаются и сюда.
— Ха! Не беда, — усмехнулся лесной хозяин. — Как наведаются, так и отведаются! Я уже давно, глядя на тебя, дорогу в Кочары всем закрыл. Ну, кроме, разве что твоего дружка Макарыча да автолавки. Ну, и тем, кто с тобой вместе приезжает. Остальные, если здесь не живут, сюда не попадут. Кружить будут, а не попадут! Анискин вон два раза приезжал, да так не доехал. Всё или в болото упирается, или в Коршево к себе назад возвращается! Знаешь, как он ругался?
