Я вошел в парадную и позвонил в дверь, над которой висела табличка «ЛОК». Дверь мне открыл высокий плотный мужчина с седыми волосами и густой черной бородой. Он посмотрел на меня с прищуром сквозь толстые стекла очков и спросил:

— Вы кто?

Я предъявил удостоверение. Он внимательно изучил его из моих рук и сказал:

— Это к Наумову. Проходите. Он там в дальнем помещении. Спросите.

Я вошел внутрь, не понимая, почему мне надо идти именно к Наумову. Он у коллекционеров вероятно за общение с правоохранительными органами отвечал. Я прошел по указанному направлению и увидел полного мужчину средних лет с лысой головой и густыми черными усами.

— Вы Наумов? — строго спросил я, доставая из портфеля записную книжку.

— Я, — признался он и посмотрел на меня с подозрением.

— Тогда я к вам, — и предъявил удостоверение.

— И чем мы можем помочь нашей родной милиции? — спросил Наумов, изучив мои корочки.

— Скажите, вам знаком Яков Пантелеевич Пульман? — поинтересовался я.

— Конечно. Очень уважаемый человек и заядлый коллекционер. Он у нас по фарфору проходил и кости. Я-то сам занимаюсь денежными знаками. Так что совсем не моя тема. Но задавайте вопросы, посмотрим, что получится.

— Как хорошо вы знали Якова Пантелеевича?

— Ну, не сказать, чтобы очень хорошо. Но все-таки знал. Мы с ним общались в рамках нашего общества. Коллекционеры всегда общаются, не только на темы своих коллекций. Несколько раз встречались и в неформальной обстановке — в бане, да в ресторане и на приеме у Дроздовых.

— Приемы у Дроздовых это что такое? — спросил я.

— Дроздовы интеллигентная семья, которые любят приглашать к себе в гости ученых, актеров, писателей, музыкантов. Происходит общение в неформальной обстановке.

— Все выпивают, — дополнил я.

— Не без этого. До Революции подобное мероприятие называли светский раут. Сейчас мы это называем просто творческие встречи.

— И часто Пульман посещал подобные встречи?

— Меня приглашали всего дважды. И оба раза Беликов — он ведущий редактор в «Лениздате», поэтому ему всегда рады в подобных домах. Но мне кажется Яков Пантелеевич был частым гостем в доме Дроздовых. Он очень уверенно себя вел.

— А он один приходил или с супругой? — спросил я.

— Я не знаю, как выглядит его супруга, но очень сомневаюсь, что он приходил с ней. Оба раза он был с разными молодыми женщинами, — ответил Наумов.

— Подскажите, а как я могу найти Дроздовых. Если можно адрес и телефон, — попросил я.

— Ну, не знаю, это не мои друзья… — замялся Наумов.

— Тогда я вызову вас по повестке, и вы все расскажете, но уже под протокол, — я демонстративно захлопнул книжку.

Наумов тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, хорошо. Хорошо. Зачем так нервничать. Записывайте.

Он продиктовал мне адрес и телефон Дроздовых. Надо будет договориться с ними о встрече и узнать все об этих светских раутах, когда проходят, кто бывает поименно. Может и наклюнется, что интересное.

— Вы знаете в последнее время Яков Пантелеевич был просто одержим работами Ганза Краузе, — задумчиво произнес Наумов, словно только что неожиданно вспомнил что- то важное. — Он постоянно только о них и говорил.

— А кто это? — спросил я.

— Был такой скульптор середины этого века. Он работал в миниатюре, с костью в основном. Он жил в Германии во времена фашистов. И был очень популярен в тридцатые годы. Его работы хорошо раскупались в качестве интерьерных вещей. Любили его работы и нацистские бонзы. Говорят, у Геринга была небольшая коллекция работ Краузе. Сам же Краузе очень любил светскую жизнь, постоянно посещал все рауты и встречи. В общем, был типичным художником своего времени. А потом он пропал. В начале сороковых. Масса легенд ходила. Масса информации, но никаких точных данных. Поговаривали, что один из крупных чиновников третьего рейха взял его в творческое рабство.

— Это как? — удивился я.

— На одном из приемов Краузе сказал что-то или сделал, что могло быть расценено, как подрыв политики партии. В общем, нацист его прикрыл, но таким образом, что если Краузе откажется исполнять его просьбы, то он быстро окажется в местах не столь отдаленных. По легенде Краузе согласился, но был вынужден проследовать за нацистом к месту его службы. В один из концлагерей. Заксенхаухен, кажется. Краузе не был заключенным, но был вынужден жить на территории лагеря.

— Любопытно. И что дальше? — пока что я не понимал, какое отношение — это может иметь к смерти профессора Пульмана.

— А дальше вот что. Все работы, которые Краузе сделал до своего исчезновения с радаров светской жизни, стоят денег, но скромных. Будем говорить так, ничем выдающимся Краузе не был. Скульптор как скульптор. Один из многих. Но в концлагере по легенде Краузе создал серию изделий — статуэтки и перстни — которая получила названия «Линия смерти». И вот эти изделия являются коллекционной редкостью и стоят очень больших денег. Точно состав серии не известен. Поговаривают о пяти миниатюрах и перстне. Одна миниатюра находится в частной коллекции в США. И еще одна в Лондоне. О местонахождении остальных изделий ничего не известно. Были ли вообще эти изделия? Тут тоже вопрос. В Германии пять лет назад был издан альбом с фотографиями работ Ганза Краузе. Там упоминалось об этой коллекции, но фотографии представлены не были. Только эскизы. Яков Пантелеевич очень хотел увидеть эти работы. Во время командировки в Германию, он познакомился в Берлинской галерее с довоенными работами Краузе, и они его вдохновили. Он хотел приобрести одну из них, но немцы не хотели расставаться со своим культурным наследием. К тому же где простой советский гражданин мог бы найти такие деньги? Яков Пантелеевич был реально одержим этим Краузе. Альбом его работ из Берлина все-таки привез.

— А как давно была вся эта история? — спросил я, делая нужные мне пометки в блокноте.

— В сороковых годах, — смутился Наумов.

— Нет, я имею ввиду заинтересованность Пульмана.

— Она развивалась последние пару лет. Но вот последние несколько месяцев перешла в какую-то опасную фазу. Он просто постоянно говорил об этой «Линии смерти». Однажды он даже упомянул, что ему обещали привезти одну из работ, которая оказалась в Прибалтике.

— Но если работы никто не видел, то как он мог установить подлинность.

— Были описания работ, да и почерк мастера трудно не узнать. У него очень характерная стилистика.

— А я где-нибудь могу посмотреть его работы?

— У меня нет альбома. Он был только у Пульмана. Спросите его вдову.

Может быть, я что-то нащупал. На столе у профессора лежали книги об истории концлагерей. Особенно он интересовался Заксенхаузеном.

— Скажите, какую ценность представляет коллекция Пульмана? — спросил я.

— Для любого коллекционера конечно она представляет ценность. Коллекционеры они вообще люди особые. То, что для одних людей простая безделушка, которая и копейки не стоит в базарный день, для коллекционера может иметь сверхценность, стоящих всех денег, которыми он располагает. Но я думаю, вы интересуетесь немного другим. А именно объективной ценностью коллекции. Можно ли скажем так было убить за нее? — спросил Новиков.

— Вы совершенно правы.

— Кхм… что тут сказать. Первое что надо понимать, Пульман почти никого не подпускал к своей коллекции, так что о ее содержании мы знаем только понаслышке. И можем питаться слухами, как безденежный пьянчуга пивными испарениями в кабаке. Мы знаем только то, что коллекция была у него обширная, богатая. Как и в любой коллекции у него были предметы бросовые, представлявшие интерес только для владельца. Были дубли, задвоенные предметы. Обычно они идут в обменный фонд. Несколько таких предметов Пульман выставлял на обмен. Местонахождение некоторых экспонатов мы вычислили. Их путь привел к коллекции Пульмана.

— А почему Пульман никого не пускал к своей коллекции?

— Он очень ревностно относился к своему увлечению. Детей у него не было. Может быть предметы его коллекции заменили ему детей. А он не хотел, чтобы кто-то посторонний смотрел на них и возжелал их. У нас у коллекционеров несколько извращенный тип мышления. Не находите? Но я думаю, что он все же боялся банальной кражи. Поэтому самые ценные экспонаты хранил в сейфе. Там были миниатюры, которые оцениваются в несколько десятков тысяч рублей.