Такое разнообразие тем, форм подачи и мастерства исполнения. Мне неожиданно очень понравилась коллекция профессора. Я бы с удовольствием разглядывал ее и разглядывал.

— Скажите, а что вы планируете делать с этой коллекцией? — спросил неожиданно я.

— Пока ничего. Но возможно со временем подарю в музей нашего университета, — ответила Елена Михайловна.

Я решил, что пора и честь знать. Вдова итак уже утомилась от моего присутствия. Мы вернулись в гостиную. Я сделал себе пометку в блокнот, что надо заглянуть в Ленинградское общество коллекционеров и поговорить, насчет коллекции покойного профессора, попрощался с Еленой Михайловной, поблагодарил ее за уделенное мне время и покинул квартиру.

Я вышел на улицу.

Небо хмурилось.

Я взглянул на часы.

Я и сам не заметил, как на разговоры с вдовой профессора убил два с половиной часа. Надо было возвращаться в отдел.

В отделе как всегда творилась какая-то суета. Привезли задержанных, которых дежурный определял в камеру. Навстречу мне попался лейтенант Сергеев, по воспоминаниям Тени мы с ним когда-то учились вместе, он ощерился кривыми зубами в улыбке и сказал:

— Леший, где ты ходишь? Там тебя уже ждут.

Я поднялся в рабочий кабинет в недоумении, кто это меня может ждать и по какой надобности. В кабинете помимо Саулова и Киндеева было еще три человека. Двое из нашего отдела, а один новенький в форме младшего лейтенанта. Я и Тень его раньше не видели. Сослуживцы громко разговаривали и смеялись. Киндеев пил чай из граненного стакана в подстаканнике. Я тут же вспомнил, как он хвалился, что утащил этот подстаканник из поезда «Ленинград — Ярославль».

При моем появлении разговоры тут же стихли. Киндеев поднялся мне навстречу и сказал:

— Принимай пополнение. К нам новенький. Стажер из школы милиции. Старик его к тебе прикрепил. Сказал пусть ума-разума набирается.

Новенький — молодой парень на вид лет двадцати, простодушное лицо, с бледными, словно бы выцветшими глазами, льняного цвета волосы и родимое пятно на левой щеке, коренастый с крепкими мускулистыми руками — шагнул мне навстречу и протянул ладонь для рукопожатия.

Я пожал ему руку, думая про себя, что только мне вот этого детского сада не хватало. Мало того, что я сам пока еще как младенец в этом мире. Тут не помню, тут не знаю. Так мне еще с этим стажером возиться.

— Семен Макконен, — представился он.

— Финн что ли? — спросил я.

— Так точно. Финн. Ну как, финн. Фамилия финская, а крови то уже побольше русской будет.

— Хорошо. На сколько стажировка?

— Так я выпустился. Вот распределили к вам. А стажировка, это как испытательный срок. Так ваш Стар… извините, Лев Петрович так выразился.

— Понятно. Осматривайся тогда. Место тебе уже выделили рабочее?

— Да вон тот стол в углу.

Макконен показал на заваленный документами и книгами рабочий стол, который давно использовался, как склад ненужных вещей. Мужики все что им мешало в рабочем пространстве и жалко было выкинуть перекладывали на этот стол. Новобранцу предстояла нелегкая работать — вычистить эти авгиевы конюшни.

— О чем разговаривали тут, так увлеченно? — спросил я.

Киндеев ответил:

— Новичок байки травил из своего исторического прошлого.

— Это что за байки такие? — заинтересовался я.

— Давай, Сёма, не журись. Расскажи старшему, что нам рассказывал.

— Мы хоть и финны, но правильные, отечественного разлива. Наши предки тут испокон веков жили. Под Павловском есть такое местечко Тярлево, так вот это финская деревня Тяреля.

— Да тут со всех сторон Ленинграда, финские местечки — Сертолово, Нюнимяки, Керро, Агалатово, Лемболово. Нашел чем удивить, — прервал его Киндеев.

— Ну, так там то давно уже финны не живут, а в Тярлево они до сих обретаются. До революции там и жила моя семья Макконенов. Деда моего звали Иван Лукич Макконен.

— Хорошее такое финское имя, — оценил я.

— Так о том и речь. Обрусели уже тогда финские семьи, только фамилии остались, да лицо как говорится не замажешь. В общем дед мой очень любил выпить. Страсть как охоч он был до хлебного вина. И у него с женой было заключено соглашение. Она разрешала ему раз в неделю в воскресенье купить бутылку на трешник и выпить ее. А чтобы в искушение добавки его не вводить, она деньги все в комод прятала, а комод запирала. Ну, вы себе, наверное, представляете, что такое дореволюционная мебель. Основательная из массива дерева, в общем тяжелая такая и не поворотливая. Комод был не исключением. Он до сих пор в доме в Тярлево стоит.

— Так у тебя еще и дом есть свой собственный? — спросил Саулов.

— Ну как свой, родители там живут. От деда с бабкой и остался, а им от их родителей. Родовое гнездо.

— Так ты у нас буржуин проклятый. Тебя раскулачивать надо, — недобро так сказал Киндеев и рассмеялся.

— То же мне буржуина нашли. Мои родители из самых что ни на есть бедняков. Хлеб чёрствый с солью доедали, да луком закусывали. Один достаток старый деревенский дом. Нашли чем меня попрекнуть. Да я в партии с шестьдесят восьмого года, — последнее явно было шуткой. Для шестьдесят восьмого года Финн был слишком молод.

— Ладно. Ладно. Успокойся. Чего завелся. Мужики пошутили, — сказал Саулов.

— Дурацкие у вас шутки, — обиженно ответил Финн.

— Рассказывай уже про свой комод, — попросил я.

— В общем жена запирала деньги в комод, а ключи забирала с собой и уходила на другой коней деревни к подруге. Дед значит бутылку приговорит и ему хочется добавки. Но денег то нет. Ну он раз вытерпел, два, а на третий, взвалил это комод себе на плечи и попер его через всю деревню к жене. Принес его и просит, открой мол комод, да денежку на пропой родной души выдай. Жена удивилась, да от удивления комод то и открыла. Выдала ему деньгу, заперла комод, и он его назад понес. И с тех пор в Тярлево до самой смерти деда, а умер он в восемьдесят девять лет, каждую неделю разыгрывалось представление — могучий старик тащит на своих плечах огромный комод летом и зимой. Жена дополнительную денежку оставлять запросто так ему не хотела. А тут получается, потрудился и заработал.

— И не лень ему было комод на себе таскать? Вскрыл бы замок, делов-то на копейку, — недоуменно хмыкнул Киндеев.

— Ну, если бы он был какой медвежатник или взломщик может так бы и сделал, а так комод и замок в комоде ему жалко было. Основательная же вещь. Ломать жалко, а финны народ очень практичный и хозяйственный.

Мы стажера сразу Финном окрестили. Прозвище к нему надежно приклеилось.

— Солидная у тебя наследственность. Ничего не скажешь, — оценил я. — Но мы тут собрались не твою наследственность обсуждать. Ты как-никак на службу пришел. Так что давай, вникай в дела.

Новичок нахмурился. Похоже, обиделся, но у меня не было никакого желания с ним нянчиться. У меня у самого дела горели.

— Скучный ты человек, Леший. Вот не узнаю тебя. Откуда такое служебное рвение? — сказал Киндеев.

— Мы жалованье получаем от государства не за то, чтобы байки травить. Дел по горло. Пока мы тут анекдоты рассказываем. У меня как-минимум двое убийц ходят по улицам. Надо их закрыть, вот тогда можно будет и похохмить от души, — резко ответил я.

Я прошел к своему столу. Бросил портфель на соседний стул. Сам сел, достал рабочий блокнот и внимательно пролистал его, вчитываясь в каждую заметку. Надо понять, что у меня есть на сейчас и ничего ли я не упустил.

Поход к вдове, конечно, был продуктивный. Идриса я еще не поджарил, но уже нащупал его след. Теперь главное не сбиться с него. Три дела одновременно вести тяжело. Дело Кравцова, я считал побочным, поскольку явно фигурант одного из дел являлся убийцей Кравцова. Но Старик решил, что пора мне за ум браться. Раз он считает, что я справлюсь, значит так тому и быть.

Финн подошел ко мне и спросил.

— Валерий Иванович, а что мне делать?

Я посмотрел на него утомленно. Мало мне трех уголовных дел, так еще теперь и с этим пристяжным разбирайся. У него то пока дел нет. Придется его в ход расследования посвящать.