Безмерна ярость горожан, их скакуны резвей,

А мы всё менее числом и с каждым днем слабей.

О ту твердыню бьется рать, как о скалу прибой!

Тулузу всяк из горожан рад заслонить собой,

70 Ведь смерть позору и стыду там предпочтет любой.

Нельзя не знать, что их сердца в крови от тех скорбей,

Какие мы им принесли. Кричат: “Врага убей!” —

Тулузцы, помня груз невзгод, и все спешат толпой

Встречать непрошеных гостей дубьем и булавой.

75 Они в бою не новички, побить их все трудней,

А нам, чтоб раны залечить, и тех не хватит дней,

Что здесь проводит паладин, блюдя обет святой».

«Любезный граф, — сказал Фуко, — имеет вес двойной

Совет, что подан в час беды, совет, что всех важней,

80 Ведь нам, чтоб ересь победить и выжечь до корней,

Придется подвиги свершить, которых нет славней.

Штурмуя город день за днем, покончим ли с войной?

Орешек этот расколоть не в силах меч стальной.

Нам нужно строить свой оплот, вал сделав земляной,

85 Дома и башни возвести, их окружив стеной.

Мы кинем клич по всей земле, призвав сюда людей,

Им дав пристанище, и кров, и пищу — нет сытней,

И те, что вам, граф, присягнут, пусть внидут чередой

В ту крепость, коей стать дано Тулузою второй^[610].

90 Мы цели собственной своей достигнем тем скорей,

Чем раньше жители поймут: отныне край — ничей.

То будет распря городов, великий спор мечей.

Сосед соседу огонька подпустит в час ночной,

Ведь там, где место одному, двум не владеть землей!

95 Но мы получим перевес, поскольку под рукой

У нас окажется весь край: и скарб, и труд людской.

И шлем из Павии самой, и хлеба каравай

Добром иль силой мы возьмем, тут только не зевай,

Нам поразжиться не грешно, копя припас съестной,

100 И пряным перцем, и вином из бочки вековой.

Купец товаром дорогим оплатит сбор въездной,

И лепту всяк свою внесет в ход службы войсковой.

Отмстить тулузцам нелегко, для цели таковой

Терпеньем надо запастись. До язвы моровой

105 Упрямцев нужно довести. И летом, и зимой

Тулузцев голодом морить — вот к цели путь прямой.

Пускай древесного листа не даст им светлый май,

Пускай ни с нивы, ни с лозы не снимут урожай.

Мы всю округу разорим, сомнем побег живой,

110 А на дорогах и путях, что порастут травой,

Поставим стражу, и дозор, и пост сторожевой.

Нам честь победы над врагом все возместит с лихвой!»

«В совете вашем, — рек Монфор, — я вижу смысл благой».

«Но в том и хитрость, — рек Фолькет, — а ну как граф-изгой

115 Сумеет взять хотя бы часть косы береговой?

Тогда все тлен и суета, паучий труд пустой!

На помощь графу вся Гасконь прибудет той тропой^[611],

И нам в Тулузу не войти до крышки гробовой».

Со смехом молвил граф Монфор: «Епископ, Боже мой!

120 Я встану около реки с дружиной боевой,

И сколь ни силься местный люд, что враг ни затевай,

Никто по самой быстрине иль по тропе из свай

Пройти не сможет мимо нас, — лишь ветер луговой».

И вскоре было решено, не поскупясь казной,

125 К осаде приступить^[612].

Лесса 190

Монфор решает осаждать Тулузу. На помощь тулузцам прибывает граф де Фуа со своими воинами

Когда к осаде приступить французский стан решил,

Никто и спорить не посмел, словца не проронил.

Епископ с митрой и жезлом, примас и кардинал,

А с ними — весь церковный клир, что был числом не мал,

5 В свои епархии ушли. С амвона клир вещал,

Что миру, словно кораблю, необходим причал,

И паству денно супротив тулузцев наущал.

Примас^[613], к отъезду торопясь, Монфору так сказал:

«Сеньор, сражайтесь хорошо — и мы избегнем зол.

10 В том положитесь на меня, что попадет на стол

К вам все, чем в Оше ни богат всяк погреб и подвал».

«Сто благодарностей, сеньор, но я от бед устал! —

Сказал священнику Монфор. — Меня Святой Престол

Простит, коль я сойду с ума, сей видя произвол.

15 Клянусь, я начал хорошо и доблесть проявил,

Уж, было, к берегу пристал и дело завершил,

Но вновь суденышком моим владеет ветер, шал,

И все развеялось как дым, что я ни замышлял.

Кто в побежденного врага такую мощь вселил?

20 Кто разом столь переменил привычный ход светил?

Увы, крах замыслов моих передо мной предстал...

Не встанут рыцари на зов, сколь я бы их ни звал,

И мнится, будто бы меня волшебный сон объял».

«Во всем таится, — рек Ален, — исток благих начал,

25 Но суетливца к тайне тайн Бог ввек не приобщал.

В смиренье, даже в нищете ищите идеал.

Всех выше мнит себя гордец в чаду греховных дел,