– Николай Иванович, – спешно попыталась сменить тему тетушка. – Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?

– Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.

– Не могли бы вы уточнить вопрос? – равнодушно поинтересовался молодой граф.

– Откуда вы их взяли?

– Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, – пожал плечами Лев Николаевич. – Следовательно, я взял их у вас.

Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры до сурового прессинга в кулуарах под ее закат.

Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул, то есть описывая сущность явлений или принципов.

Так и беседовали.

Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял – визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[16]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».

Николай Иванович не давил и даже не пытался.

Шел спокойный и рациональный обмен мнениями. Лаконично и сухо. Что завершилось переходом к следующему этапу – опросу молодого человека с явным желанием проверить его знания по точным наукам: от геометрии до химии. Благо, что молодой граф уже в целом ознакомился с местным положением в этих областях… в общих чертах. Так что почти не прыгал выше головы и обозначал явный фокус физико-математических взглядов и кругозора.

Пятнадцать минут длилась беседа.

Полчаса.

Час.

И что Пелагея Ильинична, что Владимир Иванович, что остальные присутствующие мало понимали, о чем идет речь. Ситуация усугублялась еще и тем, что как племянник, так и ректор говорили обрывками. Словно бы кусками тезисов. А дальше шло либо возражение, либо согласие, либо дополнение. Этой своей манерой они в чем-то напоминали юристов, оперирующих на заседании суда номерами статей и тезисами, едва ли говорящим что-то для окружающих.

– Ну-с, – после очередной паузы произнес Лобачевский, – удивили вы меня, молодой человек. Удивили.

– Отрадно это слышать от гения, открывшего новый подход к геометрии впервые за две тысячи лет, – чуть-чуть польстил ему Лев Николаевич.

– Если бы… – махнул Николай Иванович рукой.

– В нашем Отечестве всегда так. Даже сам Остроградский, что ныне поливает помоями вас и ваше открытие, в юности был гоним старшими товарищами, сумев получить славную репутацию только через работу во Франции. У нас, знаете ли, пророков в своем Отечестве не принято искать. И любой, кто хоть что-то не по регламенту говорит, уже бунтовщик. А вот ежели во Франции там, в Германии или даже, прости господи, Туманном Альбионе отметят успехи – то да… то это дело славно. И свои сразу же оттаивают, начиная посыпать голову пеплом, оправдываясь, что-де не разглядели.

– Не верите вы в наших ученых, – криво усмехнулся Лобачевский.

– А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь – обязательно на такого попадешь.

– Согласен, – после некоторой паузы ответил Николай Иванович. – Но почему? Не понимаю.

– Ответ на поверхности. Даже вот я выучил французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, – постучал Лев Николаевич по голове, – не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кельне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? – криво усмехнулся молодой граф.

– Ну знаете ли, молодой человек! – возразила Пелагея Ильинична.

– А он прав, – хмуро возразил супруге Владимир Иванович. – У нас только и разговоров, что о делах в Париже. А тут лишь прибытки, недоимки и навары. Вон даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…

– Милый друг, – с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, – давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.

Лобачевский усмехнулся.

– Вот видите, Николай Иванович? – расплылся в широкой улыбке молодой граф. – Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.

– Ну что же, господа, – произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. – Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[17]. Я о том сегодня же дам распоряжение…

С чем и удалился, формально раскланявшись.

– И как это понимать? – спросила Пелагея Ильинична у племянника.

– Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? – улыбнулся ей Лев Николаевич. – Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?

Тетушка нервно дернула щекой.

– А как же карьера дипломата? – осторожно поинтересовался Владимир Иванович.

– Я едва ли подхожу для дипломата, – пожал плечами молодой граф. – Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.

– И только за нее? – поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драке с деловыми. – Может быть, вы желаете выбрать себе военную службу?

– Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.

– Ой ли? – прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.

И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами, продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.

Впрочем, дядя особенно и не давил.

Так – слегка подурачился.

Тетушка же была молчалива как никогда. Потому как ее непутевый племянник расстроил все планы, что она с таким усердием возводила. Ведь действительно с таким характером не стоит идти в дипломаты. Да и разговор его с Лобачевским выглядел очень странным…

Лев же после завтрака решил прошвырнуться по магазинам и прицениться. У него появились кое-какие мысли на тему того, как раздобыть достаточно большие деньги для должной самостоятельности. Ни казенный кошт на учебе, ни содержание от тетушки, ни тем более подарки любовниц его не радовали от слова совсем. Он хотел сам. Все сам… Гордость и предубеждение…

Пелагея Ильинична стояла у окна и наблюдала за племянником.

За Львом.