– Смотреть мне на это больно, – покачала головой графиня Шипова. – Отчего же вы в столь юном возрасте пьете такую горечь? Вот хотя бы пряником закусите ее, – заботливо пододвинула она Льву вазочку со всяким-разным.

– Жизнь – боль, Анна Евграфовна. Жизнь – боль, – пожал он плечами.

– Вы еще скажите, что аскеза, – фыркнула она с усмешкой.

– Ну же, Лева, не будьте таким мрачным, – наигранно пробурчала тетушка. – Расскажите нам что-то занятное. Развлеките нас.

– Я, знаете ли, не мастак.

– Просим, – произнесла Пелагея.

– Просим, – сказала Анна Евграфовна и подалась чуть вперед, отчего вид на ее декольте оказался самым подходящим, подчеркивая все еще упругие груди очень гармоничного размера.

Она знала, умела и практиковала такие шалости.

Впрочем, Лев Николаевич сохранил равнодушие, лишь мазнув взглядом по прелестям. Ввязываться в этот блудняк ему не хотелось совершенно. Но и послать все к чертям – не мог.

Пришлось на ходу менять стратегию.

По всей видимости, Анне Евграфовне пришелся по душе «томный мальчик». А значит, что? Правильно. Нужно заводить другую пластинку.

– Ну что же, извольте. Не так давно мне довелось услышать историю о том, как одного поручика вызвали на дуэль, требуя немедленно стреляться. Но ему было недосуг.

– Как же так? – удивился Владимир Иванович, супруг Пелагеи Ильиничны, который в бытность свою служил в лейб-гусарах и вышел в отставку полковником. – Это же дело чести!

– Понимаете… – чуть замялся Лев. – Поручик собирался в театр, а потом с актрисами в номера, а тут такая нелепица. Дурачок пьяный пристал. Вот он ему и заявил, что на обиженных воду возят, а ежели ему так неймется, то он может сам пойти и стреляться, не дожидаясь никого. Сам же поручик обещался присоединиться к этому делу на будущий день. Ну сразу после того, как проснется и откушает рассолу.

– И что же? Чем все разрешилось? – поинтересовалась Анна Евграфовна с мягкой улыбкой.

– Как чем? Промахнулся он.

– Кто?

– Поручик. Вы же понимаете, тревожное это занятие – в себя стрелять, особенно после вчерашнего, вот рука у него и дрогнула. А тот, кто требовал удовлетворения, к своему несчастию оказался отвратительно трезвым, отчего и застрелился самым пошлым образом…

Дядюшка хохотнул, скорее даже чуть хрюкнул.

Остальные улыбнулись.

И Льва попросили рассказать еще что-нибудь. Потом еще. И снова.

Он соглашался, потихоньку повышая градус пошлости в пересказе им адаптированных анекдотов из XX века и позднее. Заодно нащупывая настроения слушателей и в первую очередь Анны Евграфовны, чтобы сбить ей излишний пыл. Но получалось плохо – с каждой новой байкой она становилась все более и более заинтересованной. Он решил пойти на крайние меры и напиться, чтобы «сбросить ее с хвоста» вместе с ее интересом. Женщины, как он знал, редко любят мертвецки пьяных поросят мужеского пола.

Не всерьез он, разумеется, накидался.

Нет.

Просто сымитировал совершенно типичную выходку, которую подростки часто совершают по юности и глупости. Благо, что шампанского и пунша имелось в достатке, и такой исход выглядел вполне реалистичным.

– Господа, дамы, я вынужден вас оставить, – наконец произнес он заплетающимся языком и, не дожидаясь ответа, направился к себе, изрядно покачиваясь. Стараясь выглядеть словно пьяный в дрова, в стекло. Отчего задевал то одного человека, то другого. Но все реагировали по-доброму. Придерживали. Все, кроме поручика из числа поляков, что числился по казанскому гарнизону вот уже почти десять лет. Сюда их много перевели после восстания 1830–1831 годов. Да и потом. Стараясь держать в глубинке и под присмотром. Фактически в ссылке.

Так вот этот поручик практически беззвучно процедил:

– Ruski pies[10].

И вместо того, чтобы придержать, излишне резко оттолкнул Льва с нескрываемым раздражением на лице.

Так-то мелочь, но мужчина услышал эти слова.

Он ведь не всю жизнь ездил с проверками и инспекциями. Карьеру свою там, в прошлом, он начинал совсем с других дел. А потому старые добрые силовые решения ему не казались чем-то излишним или чуждым.

Вот его и задело.

Да и для нового образа момент был подходящий.

Еще раз качнувшись и даже чуть отшатнувшись, Лев хорошо вложился всем корпусом и на подъеме прописал кулаком этому ценителю националистов и революционеров аккурат в подбородок. Отчего поручик как стоял у окна, так в него и вышел, благо что оно стояло приоткрытым для проветривания и подоконник оказался низким. Да и сам поручик не отличался массой тела – сухопарый был и невысокий.

Лев же оглядел окружающих расфокусированным взглядом и с некоторой тревогой поинтересовался:

– Кто здесь?

А потом «случайно» уставился на сапоги, что торчали из окна.

Пару секунд помедлил.

Перекрестился. И поинтересовался:

– Тетушка милая, отчего у нас ноги чьи-то в окне торчат? Неужто кто гадать сел, и к нам черти полезли по своему обыкновению задом наперед?

После чего удалился в свою комнату, продолжая имитировать мертвецки пьяного юношу…

– Какой у тебя львенок растет, – хмыкнув, заметила Анна Евграфовна.

– Какой позор, – качала головой опекунша, словно ее не слыша.

– Эдмунд Владиславович в беспамятстве, – донеслось с улицы, куда уже вышли слуги проверить состояние бедолаги.

– Неужто совсем? – удивился Владимир Иванович.

– Самым натуральным образом.

– Ужас! Просто ужас! – продолжала причитать Юшкова.

– Ах, оставьте! – фыркнула Анна Евграфовна, – Он у вас очень милый мальчик. Не наговаривайте на него. Просто увлекся пуншем по неопытности.

– В гусары! Непременно в гусары! – воодушевленно воскликнул дядюшка под общие улыбки.

– О боже! – воскликнула его супруга. – Какие еще гусары?!

– За Эдмунда Владиславовича не переживайте, – заботливо произнес начальник гарнизона. – Я все видел. Лев увлекся по неопытности, и все с пониманием к этому отнеслись. Поручик же поступил некрасиво. А уж то, что он, опытный офицер, вылетел в окно и сомлел всего от одной зуботычины – так и вообще позор. Будьте уверены – в самом скором времени переведу его куда-нибудь в самую глушь.

– А если он чудить начнет? – поинтересовался Владимир Иванович.

– Завтра же все его сослуживцы об этом полете будут судачить, – усмехнулся начальник гарнизона. – Сам попросится на перевод.

– Ох… как я вам благодарна.

– Не стоит душенька моя. Не стоит. Это я премного благодарен вашему племяннику. На Эдмунда Владиславовича мне давно жаловались. Умы людей смущал, но осторожно. Уличить его в этом было никак нельзя – да вы бы и не пригласили его иначе. А тут такая оказия… – произнес он и едва заметно поклонился Анне Евграфовне, внимательно на него смотревшей. Дескать, это ей он делает одолжение.

Меж тем прием продолжался. Лев же, своевременно отступивший, лежал в своей комнате и думал.

Ему решительно не хотелось под теплое крылышко Анны Евграфовны. Гордость не позволяла. Он и под опекой тетушки чувствовал себя отвратительно, а тут вообще какое-то позорище выходило.

Да, в аристократической среде редкий брак был по любви, и все с пониманием относились к подобной слабости. Так что такие «феи» и «волшебники» цвели и пахли непрестанно, и такие поступки никто и не осуждал, если они не переходили границу приличий.

Но беда заключалась в ином: мужчина бы себе такого просто не простил.

И не из-за того, что Анна Евграфовна была дурна собой. Никак нет. И в иной ситуации он, быть может, и первым полез к ней под юбку, но совсем на иных условиях. А сейчас требовалось срочно что-то предпринимать, быстро и сильно поднимая свой статус, чтобы выскочить из круговерти подобных игр.

Для чего требовались деньги.

Много денег.

Очень много денег, и не чьих-то, а своих. Ну и в ближайшие недели, а может, и месяцы постараться уклониться как от общения с Анной Евграфовной, так и от вот таких «подводов» со стороны тетушки…