Значит, информатор. Наводчик. Тот, кто указал, где искать жертву. Всё совпадает.

— Что вы делали в квартире Алекса недавно? — спросил я, меняя тему.

Давид моргнул — медленно, тяжело, словно его веки весили тонну.

— Лидия… дала задание… мне и Ингрид…

— Какое задание?

— Придушить… подушкой… Чтобы тихо было… Без следов…

Я почувствовал, как мои губы растянулись в усмешке. Вот, значит, как. Сначала сломать ядро, а потом, когда жертва стала неудобной или же пришел приказ на устранение, — убрать её совсем. Тихо и без лишнего шума.

— Но его не было дома.

— Не было… Мы ждали… Но Лидия дала отбой… Потом ушли…

— Вы искали его раньше?

— Да… В трущобах… где он жил после… после того случая… Но он переехал… Мы не нашли…

Картина подтверждалась, значит, с Ингрид можно будет не повторять этот допрос. Я откинулся на спинку стула, обдумывая услышанное.

Кайзер. Приказ сломать ядро, но не убивать. А потом, позже, приказ убить. Что изменилось? Почему сначала было важно оставить Алекса в живых, а потом он вдруг стал помехой, которую нужно устранить?

Вопросы, на которые Давид вряд ли знает ответы. Он всего лишь тупой пёс, способный лишь выполнять команды. Что ж, мои губы расползлись в злобной усмешке. Осталось выяснить ещё кое-что, и можно будет заканчивать.

— Давид, — произнёс я медленно, — что ты испытываешь к Ингрид?

Впервые за весь допрос в его глазах мелькнуло что-то живое. Какой-то отблеск эмоции, прорвавшийся сквозь пелену лунника.

— Люблю… — голос стал чуть громче, чуть твёрже. — Люблю её… всей душой…

— Правда?

— Перегрызу глотку любому… кто её тронет…

Я усмехнулся. Даже сейчас, одурманенный ядом и подчинённый чужой воле, он говорил о ней с такой страстью. Интересно. Очень интересно.

— А что ты испытываешь по отношению к ситуации с Алексом?

— Плевать…

— Плевать?

— Мне плевать… на него… На то, что с ним случилось… Просто работа…

Я кивнул. Этого я и ожидал. Для Давида Алекс был никем. Просто очередным заданием. Мальчишкой, которого нужно было сломать по приказу. Ничего личного.

Проблема для него состояла в том, что для Алекса это стало личным, а значит, стало личным и для меня.

Я поднялся со стула и прошёлся по комнате, разглядывая коллекцию алкоголя на полках. Столько бутылок. Виски, коньяки, вина. Целое состояние в жидком виде.

— Давид, — позвал я, не оборачиваясь. — Какой виски здесь самый лучший?

— Синглтон… сорокалетний… верхняя полка… справа…

Я нашёл бутылку. Тёмное стекло, простая этикетка, но я знал, что такие вещи стоят целое состояние. Сорокалетней выдержки. Давид явно берёг её для особого случая.

Стоит откупорить — этот случай настал.

— Встань, — скомандовал я. — Возьми бутылку и стакан. Садись обратно на диван.

Давид повиновался, двигаясь как послушная марионетка. Его руки, ещё несколько часов назад способные крошить бетон, теперь едва удерживали бутылку.

— Открой. Налей себе полный стакан.

Он послушно выполнил команду, и янтарная жидкость плеснула в хрустальный стакан.

— Пей.

Давид поднёс стакан к губам и выпил. Залпом, не чувствуя вкуса. Виски, который ценители смакуют по капле, исчез в его глотке за секунды.

— Ещё.

Он налил ещё один стакан. И снова выпил. Настоящее кощунство для истинных ценителей, но я предпочитаю вина.

— Ещё.

Я заставил его пить, пока в бутылке не осталась примерно половина. К этому моменту даже его С-ранговый организм начал сдаваться. Глаза окончательно потеряли фокус, движения стали ещё более замедленными.

Идеально, чтобы окончательно сломать вшитые защитные барьеры сознания.

— А теперь, Давид, — я снова сел напротив него, — мне нужна от тебя последняя услуга.

Я огляделся и нашёл то, что искал. На журнальном столике, рядом с пультом от телевизора, лежали блокнот и ручка. Видимо, Давид иногда записывал что-то.

Я положил блокнот ему на колени. Вложил ручку в непослушные пальцы.

— Пиши.

— Что… писать…

Я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Пиши: «Я больше не могу так жить. Ингрид постоянно изменяет мне. Она была всем для меня, а теперь у меня ничего не осталось. Простите».

Его рука вздрогнула. Даже сквозь пелену яда и алкоголя где-то в глубине его сознания он понимал, что происходит. Понимал, что это конец, но воли сопротивляться не осталось. Об этом я позаботился.

Ручка заскрипела по бумаге. Буквы выходили кривыми, неровными, как у ребёнка или у человека, напившегося до потери сознания.

Когда он закончил, я взял блокнот и прочитал написанное. Коротко, сбивчиво, отчаянно. Именно так и выглядят настоящие предсмертные записки.

— Отлично, Давид. Ты хорошо поработал. Осталось совсем чуть-чуть.

Я положил блокнот на журнальный столик, на видное место. Рядом поставил недопитую бутылку виски и сверху небрежно водрузил стакан, в котором ещё плескалось виски.

Теперь нужно заняться финальным актом моего театрального представления. Люстра, висящая в гостиной, была массивной, с множеством хрустальных подвесок. Но куда важнее то, что она висела на мощном металлическом крюке, вбитом в потолочную балку. Такой крюк спокойно выдержит вес человека.

— Встань, — скомандовал я, направляя потоки энергии. — Иди в спальню и принеси простыню.

Давид подчинился. Его ноги заплетались, он дважды чуть не упал, но всё же дошёл до спальни и вернулся с чёрной атласной простынёй в руках.

— Сделай петлю. Уверен, ты знаешь как.

Он действительно знал. Руки двигались почти автоматически, скручивая ткань, завязывая узел. Похоже, это не первая его петля и, возможно, не первый повешенный.

— Встань на стул. Привяжи конец к крюку.

Давид влез на тот самый стул, на котором до этого сидел я. Потянулся вверх, привязывая простыню к крюку люстры. Хрустальные подвески зазвенели от его движений.

— Хорошо. Теперь спускайся и замри.

Он слез со стула. Стоял посреди комнаты, глядя в пустоту. Петля покачивалась над его головой. А я аккуратно удалил все иглы. Следы от них сойдут очень быстро, особенно если им немного помочь, что я и сделал.

— Теперь сходи на кухню и возьми самый острый нож.

Через несколько мгновений его покачивающееся тело стояло передо мной, сжимая в руке нож.

— Теперь слушай внимательно. Ты разрежешь себе вены. На обеих руках. Вдоль, от запястья к локтю. Глубоко. Ты знаешь, как это делается правильно?

— Знаю…

— Хорошо. После этого ты влезешь на стул, наденешь петлю на шею и шагнёшь вниз. Ты понял?

— Понял…

Я отступил на шаг, наблюдая.

Давид поднял левую руку. Приставил лезвие к запястью. Сталь вошла в плоть легко, почти без сопротивления, несмотря на укреплённое С-ранговое тело. Кровь хлынула тёмной струёй, заливая пол.

Он не только не вскрикнул, но даже не поморщился. Лунник делал своё дело, отключая болевые ощущения вместе с волей.

Второе запястье — и ещё одна тёмная струя. А я в это время шептал старую молитву в память о мальчишке, чьё тело я занял, и вспоминал, как когда-то шептал её же, когда отомстил за свой народ.

Давид выронил нож, который глухо стукнулся о ковёр, оставляя кровавые пятна на светлом ворсе. Шатаясь, он подошёл к стулу и влез на него. Кровь капала с его рук, оставляя дорожку на полу.

Дрожащими руками, с которых текла кровь, он взял петлю и надел её на шею, а потом затянул узел.

На секунду наши глаза встретились. И в его взгляде — впервые за всё время — я увидел понимание. Настоящее, полное понимание того, что происходит. Всё-таки его регенерация оказалась поистине впечатляющей.

Так что он знал, что умирает. Знал, кто его убивает. И, самое главное, не мог ничего сделать.

— Прощай, Давид, — сказал я негромко. — Передавай привет Ингрид. Скоро она к тебе присоединится. Я всегда плачу свои долги.

Его губы дрогнули. Кажется, он хотел что-то сказать. Может быть, проклясть меня. Может быть, умолять о пощаде.