– Должно быть, новизна этого чувства доставила вам истинное наслаждение, Дориан? – перебил лорд Генри. – А вашу идиллию я могу досказать за вас. Вы дали ей добрый совет и разбили её сердце. Так вы начали свою праведную жизнь.
– Гарри, как вам не стыдно говорить такие вещи! Сердце Гетти вовсе не разбито. Конечно, она поплакала и всё такое. Но зато она не обесчещена. Она может жить, как Пердита, в своём саду среди мяты и златоцвета.
– И плакать о неверном Флоризеле[166], – докончил лорд Генри, со смехом откидываясь на спинку стула. – Милый мой, как много ещё в вас презабавной детской наивности! Вы думаете, эта девушка теперь сможет удовлетвориться любовью человека её среды? Выдадут её замуж за грубияна-возчика или крестьянского парня. А знакомство с вами и любовь к вам сделали своё дело: она будет презирать мужа и чувствовать себя несчастной. Не могу сказать, что ваше великое самоотречение было большой моральной победой. Даже для начала это слабо. Кроме того, почём вы знаете, – может быть, ваша Гетти плавает сейчас, как Офелия, где-нибудь среди кувшинок в пруду, озарённом звёздным сиянием?
– Перестаньте, Гарри, это невыносимо! То вы всё превращаете в шутку, то придумываете самые ужасные трагедии! Мне жаль, что я вам всё рассказал. И что бы вы ни говорили, я знаю, что поступил правильно. Бедная Гетти! Сегодня утром, когда я проезжал верхом мимо их фермы, я видел в окне её личико, белое, как цветы жасмина… Не будем больше говорить об этом. И не пытайтесь меня убедить, что моё первое за столько лет доброе дело, первый самоотверженный поступок – на самом деле чуть ли не преступление. Я хочу стать лучше. И стану… Ну, довольно об этом. Расскажите мне о себе. Что слышно в Лондоне? Я давно не был в клубе.
– Люди всё ещё толкуют об исчезновении Бэзила.
– А я думал, что им это уже наскучило, – бросил Дориан, едва заметно нахмурив брови и наливая себе вина.
– Что вы, мой милый! Об этом говорят всего только полтора месяца, а обществу нашему трудно менять тему чаще, чем раз в три месяца, – на такое умственное усилие оно не способно. Правда, в этом сезоне ему очень повезло. Столько событий – мой развод, самоубийство Алана Кэмпбела, а теперь ещё загадочное исчезновение художника! В Скотленд-Ярде всё ещё думают, что человек в сером пальто, уехавший девятого ноября в Париж двенадцатичасовым поездом, был бедняга Бэзил, а французская полиция утверждает, что Бэзил вовсе и не приезжал в Париж. Наверное, через неделю-другую мы услышим, что его видели в Сан-Франциско. Странное дело – как только кто-нибудь бесследно исчезает, тотчас разносится слух, что его видели в Сан-Франциско! Замечательный город, должно быть, этот Сан-Франциско, и обладает, наверное, всеми преимуществами того света!
– А вы как думаете, Гарри, куда мог деваться Бэзил? – спросил Дориан, поднимая стакан с бургундским и рассматривая вино на свет. Он сам удивлялся спокойствию, с которым говорил об этом.
– Понятия не имею. Если Бэзилу угодно скрываться, – это его дело. Если он умер, я не хочу о нём вспоминать. Смерть – то единственное, о чём я думаю с ужасом. Она мне ненавистна.
– Почему же? – лениво спросил младший из собеседников.
– А потому, – лорд Генри поднёс к носу золочёный флакончик с уксусом, – что в наше время человек всё может пережить, кроме неё. Есть только два явления, которые и в нашем, девятнадцатом, веке ещё остаются необъяснимыми и ничем не оправданными: смерть и пошлость… Давайте перейдём пить кофе в концертный зал – хорошо, Дориан? Я хочу, чтобы вы мне поиграли Шопена. Тот человек, с которым убежала моя жена, чудесно играл Шопена. Бедная Виктория! Я был к ней очень привязан, и без неё в доме так пусто. Разумеется, семейная жизнь только привычка, скверная привычка. Но ведь даже с самыми дурными привычками трудно бывает расстаться. Пожалуй, труднее всего именно с дурными. Они – такая существенная часть нашего «я».
Дориан, ничего не отвечая, встал из-за стола и, пройдя в соседнюю комнату, сел за рояль. Пальцы его забегали по чёрным и белым клавишам. Но когда подали кофе, он перестал играть и, глядя на лорда Генри, спросил:
– Гарри, а вам не приходило в голову, что Бэзила могли убить?
Лорд Генри зевнул.
– Бэзил очень известен и носит дешёвые часы. Зачем же было бы его убивать? И врагов у него нет, потому что не такой уж он выдающийся человек. Конечно, он очень талантливый художник, но можно писать, как Веласкес[167], и при этом быть скучнейшим малым. Бэзил, честно говоря, всегда был скучноват. Только раз он меня заинтересовал – это было много лет назад, когда он признался мне, что безумно вас обожает и что вы вдохновляете его, даёте ему стимул к творчеству.
– Я очень любил Бэзила, – с грустью сказал Дориан. – Значит, никто не предполагает, что он убит?
– В некоторых газетах такое предположение высказывалось. А я в это не верю. В Париже, правда, есть весьма подозрительные места, но Бэзил не такой человек, чтобы туда ходить. Он совсем не любознателен, это его главный недостаток.
– А что бы вы сказали, Гарри, если бы я признался вам, что это я убил Бэзила?
Говоря это, Дориан с пристальным вниманием наблюдал за лицом лорда Генри.
– Сказал бы, что вы, мой друг, пытаетесь выступить не в своей роли. Всякое преступление вульгарно, точно так же, как всякая вульгарность – преступление. И вы, Дориан, не способны совершить убийство. Извините, если я таким утверждением задел ваше самолюбие, но, ей-богу, я прав. Преступники – всегда люди низших классов. И я их ничуть не осуждаю. Мне кажется, для них преступление – то же, что для нас искусство: просто-напросто средство, доставляющее сильные ощущения.
– Средство, доставляющее сильные ощущения? Значит, по-вашему, человек, раз совершивший убийство, способен сделать это опять? Полноте, Гарри!
– О, удовольствие можно находить во всём, что входит в привычку, – со смехом отозвался лорд Генри. – Это один из главных секретов жизни. Впрочем, убийство – всегда промах. Никогда не следует делать того, о чём нельзя поболтать с людьми после обеда… Ну, оставим в покое беднягу Бэзила. Хотелось бы верить, что конец его был так романтичен, как вы предполагаете. Но мне не верится. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену, а кондуктор скрыл это, чтобы не иметь неприятностей. Да, да, я склонен думать, что именно так и было. И лежит он теперь под мутно-зелёными водами Сены, а над ним проплывают тяжёлые баржи, и в волосах его запутались длинные водоросли… Знаете, Дориан, вряд ли он мог ещё многое создать в живописи. Его работы за последние десять лет значительно слабее первых.
Дориан в ответ только вздохнул, а лорд Генри прошёлся из угла в угол и стал гладить редкого яванского попугая, сидевшего на бамбуковой жёрдочке. Как только его пальцы коснулись спины этой крупной птицы с серыми крыльями и розовым хохолком и хвостом, она опустила белые плёнки сморщенных век на чёрные стеклянные глаза и закачалась взад и вперёд.
– Да, – продолжал лорд Генри, обернувшись к Дориану и доставая из кармана платок, – картины Бэзила стали много хуже. Чего-то в них не хватает. Видно, Бэзил утратил свой идеал. Пока вы с ним были так дружны, он был великим художником. Потом это кончилось. Из-за чего вы разошлись? Должно быть, он вам надоел? Если да, то Бэзил, вероятно, не мог простить вам этого – таковы уж все скучные люди. Кстати, что сталось с вашим чудесным портретом? Я, кажется, не видел его ни разу с тех пор, как Бэзил его закончил… А, припоминаю, вы говорили мне несколько лет назад, что отправили его в Селби и он не то затерялся по дороге, не то его украли. Что же, он так и не нашёлся? Какая жалость! Это был настоящий шедевр. Помню, мне очень хотелось его купить. И жаль, что я этого не сделал. Портрет написан в то время, когда талант Бэзила был в полном расцвете. Более поздние его картины уже представляют собой ту любопытную смесь плохой работы и благих намерений, которая у нас даёт право художнику считаться типичным представителем английского искусства… А вы объявляли в газетах о пропаже? Это следовало сделать.
