А вот в красном камзоле с золотым шитьём, в украшенной бриллиантами короткой мантии, в брыжах с золотым кантом и таких же манжетах стоит сэр Энтони Шерард, а у ног его сложены доспехи, серебряные с чернью. Какое наследие оставил он своему потомку? Может быть, от этого любовника Джованны Неаполитанской[111] перешли к нему, Дориану, какие-то постыдные пороки? И не являются ли его поступки только осуществлёнными желаниями этого давно умершего человека, при жизни не дерзнувшего их осуществить?
Дальше с уже выцветающего полотна улыбалась Дориану леди Елизавета Девере в кружевном чепце и расшитом жемчугом корсаже с разрезными розовыми рукавами. В правой руке цветок, а в левой – эмалевое ожерелье из белых и красных роз. На столике около неё лежат мандолина и яблоко, на её остроносых башмачках – пышные зелёные розетки. Дориану были известны жизнь этой женщины и странные истории, которые рассказывались о её любовниках. Не унаследовал ли он и какие-то свойства её темперамента? Её удлинённые глаза с тяжёлыми веками, казалось, глядели на него с любопытством.
Ну а что досталось ему от Джорджа Уиллоуби, мужчины в напудренном парике и с забавными мушками на лице? Какое недоброе лицо, смуглое, мрачное, с ртом сладострастно-жестоким, в складке которого чувствуется надменное презрение. Жёлтые костлявые руки сплошь унизаны перстнями и полуприкрыты тонкими кружевами манжет. Этот щёголь восемнадцатого века в молодости был другом лорда Феррарса[112].
А второй лорд Бекингем, товарищ принца-регента в дни его самых отчаянных сумасбродств и один из свидетелей его тайного брака с миссис Фицгерберт? Какой гордый вид у этого красавца с каштановыми кудрями, сколько дерзкого высокомерия в его позе! Какие страсти оставил он в наследство потомку? Современники считали его человеком без чести. Он первенствовал на знаменитых оргиях в Карлтон-Хаусе. На груди его сверкает орден Подвязки…[113]
Рядом висит портрет его жены, узкогубой и бледной женщины в чёрном. «И её кровь тоже течёт в моих жилах, – думал Дориан. – Как всё это любопытно!»
А вот мать. Женщина с лицом леди Гамильтон[114] и влажными, словно омоченными в вине губами… Дориан хорошо знал, что он унаследовал от неё: свою красоту и страстную влюблённость в красоту других. Она улыбается ему с портрета, на котором художник изобразил её вакханкой. В волосах её виноградные листья. Из чаши, которую она держит в руках, льётся пурпурная влага. Краски лица на портрете потускнели, но глаза сохранили удивительную глубину и яркость. Дориану казалось, что они следуют за ним, куда бы он ни шёл.
А ведь у человека есть предки не только в роду: они у него есть и в литературе. И многие из этих литературных предков, пожалуй, ближе ему по типу и темпераменту, а влияние их, конечно, ощущается им сильнее. В иные минуты Дориану Грею казалось, что вся история человечества – лишь летопись его собственной жизни, не той действительной, созданной обстоятельствами, а той, которой он жил в своём воображении, покорный требованиям мозга и влечениям страстей. Ему были близки и понятны все те странные и страшные образы, что прошли на арене мира и сделали грех столь соблазнительным, зло – столь утончённым. Казалось, жизнь их каким-то таинственным образом связана с его жизнью.
Герой увлекательной книги, которая оказала на Дориана столь большое влияние, тоже был одержим такой фантазией. В седьмой главе он рассказывает, как он в обличье Тиберия, увенчанный лаврами, предохраняющими от молнии, сиживал в саду на Капри и читал бесстыдные книги Элефантиды[115], а вокруг него важно прохаживались павлины и карлики, и флейтист дразнил кадильщика фимиама. Он был и Калигулой[116], бражничал в конюшнях с наездниками в зелёных туниках и ужинал из яслей слоновой кости вместе со своей лошадью, украшенной бриллиантовой повязкой на лбу. Он был Домицианом[117] и, бродя по коридору, облицованному плитами полированного мрамора, угасшим взором искал в них отражения кинжала, которому суждено пресечь его дни, и томился тоской, taedium vitae[118], страшным недугом тех, кому жизнь ни в чём не отказывала. Сидя в цирке, он сквозь прозрачный изумруд любовался кровавой резнёй на арене, а потом на носилках, украшенных жемчугом и пурпуром, влекомых мулами с серебряными подковами, возвращался в свой Золотой дворец Гранатовой аллеей, провожаемый криками толпы, проклинавшей его, цезаря Нерона. Он был и Гелиогабалом, который, раскрасив себе лицо, сидел за прялкой вместе с женщинами и приказал доставить богиню Луны из Карфагена, чтобы сочетать её мистическим браком с Солнцем.
Вновь и вновь перечитывал Дориан эту фантастическую главу и две следующие, в которых, как на каких-то удивительных гобеленах или эмалях искусной работы, запечатлены были прекрасные и жуткие лики тех, кого Пресыщенность, Порок и Кровожадность превратили в чудовищ или безумцев. Филиппо, герцог Миланский[119], который убил свою жену и намазал ей губы алым ядом, чтобы её любовник вкусил смерть с мёртвых уст той, кого он ласкал. Венецианец Пьетро Барби, известный под именем Павла Второго[120] и в своём тщеславии добившийся, чтобы его величали Formosus [121]; его тиара, стоившая двести тысяч флоринов, была приобретена ценой страшного преступления. Джан Мария Висконти[122], травивший людей собаками; когда он был убит, труп его усыпала розами любившая его гетера. Чезаре Борджиа на белом коне – с ним рядом скакало братоубийство, и на плаще его была кровь Перотто[123]. Молодой кардинал, архиепископ Флоренции, сын и фаворит папы Сикста Четвёртого, Пьетро Риарио[124], чья красота равнялась только его развращённости; он принимал Леонору Арагонскую в шатре из белого и алого шёлка, украшенном нимфами и кентаврами, и велел позолотить мальчика, который должен был на пиру изображать Ганимеда или Гиласа[125]. Эззелино[126], чью меланхолию рассеивало только зрелище смерти, – он был одержим страстью к крови, как другие одержимы страстью к красному вину; по преданию, он был сыном дьявола и обманул своего отца, играя с ним в кости на собственную душу. Джамбаттиста Чибо[127], в насмешку именовавший себя Невинным, тот Чибо, в чьи истощённые жилы еврей-лекарь влил кровь трёх юношей. Сиджизмондо Малатеста, любовник Изотты и сюзеренный властитель Римини, который задушил салфеткой Поликсену, а Джиневре д’Эсте поднёс яд в изумрудном кубке; он для культа постыдной страсти воздвиг языческий храм, где совершались христианские богослужения[128]. Изображение этого врага Бога и людей сожгли в Риме. Карл Шестой, который так страстно любил жену брата[129], что один прокажённый предсказал ему безумие от любви; когда ум его помутился, его успокаивали только сарацинские карты с изображениями Любви, Смерти и Безумия. И, наконец, Грифонетто Бальони в нарядном камзоле и усаженной алмазами шляпе на акантоподобных кудрях, убийца Асторре и его невесты, а также Симонетто и его пажа, столь прекрасный, что, когда он умирал на жёлтой piazza[130] Перуджи, даже ненавидевшие его не могли удержаться от слёз, а проклявшая его Аталанта благословила его[131].
