– Да, герцогиня. Она, кажется, решила сделать ему предложение.
– Какой ужас! – воскликнула леди Агата. – Право, следовало бы помешать этому!
– Я слышал из самых верных источников, что её отец в Америке торгует галантереей или каким-то другим убогим товаром, – с презрительной миной объявил сэр Томас Бэрден.
– А мой дядя утверждает, что свининой, сэр Томас.
– Что это ещё за «убогий» товар? – осведомилась герцогиня, в удивлении поднимая полные руки.
– Американские романы, – пояснил лорд Генри, принимаясь за куропатку.
Герцогиня была озадачена.
– Не слушайте его, дорогая, – шепнула ей леди Агата. – Он никогда ничего не говорит серьёзно.
– Когда была открыта Америка… – начал радикал – и дальше пошли всякие скучнейшие сведения. Как все ораторы, которые ставят себе целью исчерпать тему, он исчерпал терпение слушателей. Герцогиня вздохнула и воспользовалась своей привилегией перебивать других.
– Было бы гораздо лучше, если бы эта Америка совсем не была открыта! – воскликнула она. – Ведь американки отбивают у наших девушек всех женихов. Это безобразие!
– Пожалуй, я сказал бы, что Америка вовсе не открыта, – заметил мистер Эрскин. – Она ещё только обнаружена.
– О, я видела представительниц её населения, – неопределённым тоном отозвалась герцогиня. – И должна признать, что большинство из них – прехорошенькие. И одеваются прекрасно. Все туалеты заказывают в Париже. Я, к сожалению, не могу себе этого позволить.
– Есть поговорка, что хорошие американцы после смерти отправляются в Париж, – изрёк, хихикая, сэр Томас, у которого имелся в запасе большой выбор потрёпанных острот.
– Вот как! А куда же отправляются после смерти дурные американцы? – поинтересовалась герцогиня.
– В Америку, – пробормотал лорд Генри.
Сэр Томас сдвинул брови.
– Боюсь, что ваш племянник предубеждён против этой великой страны, – сказал он леди Агате. – Я изъездил её всю вдоль и поперёк, – мне предоставляли всегда специальные вагоны, тамошние директора весьма любезны, – и, уверяю вас, поездки в Америку имеют большое образовательное значение.
– Неужели же, чтобы стать образованным человеком, необходимо повидать Чикаго? – жалобно спросил мистер Эрскин. – Я не чувствую себя в силах совершить такое путешествие.
Сэр Томас махнул рукой.
– Для мистера Эрскина мир сосредоточен на его книжных полках. А мы, люди дела, хотим своими глазами всё видеть, не только читать обо всём. Американцы – очень интересный народ и обладают большим здравым смыслом. Я считаю, что это их самая отличительная черта. Да, да, мистер Эрскин, это весьма здравомыслящие люди. Поверьте мне, американец никогда не делает глупостей.
– Какой ужас! – воскликнул лорд Генри. – Я ещё могу примириться с грубой силой, но грубая, тупая рассудочность совершенно невыносима. Руководствоваться рассудком – в этом есть что-то неблагородное. Это значит – предавать интеллект.
– Не понимаю, что вы этим хотите сказать, – отозвался сэр Томас, побагровев.
– А я вас понял, лорд Генри, – с улыбкой пробормотал мистер Эрскин.
– Парадоксы имеют свою прелесть, но… – начал баронет.
– Разве это был парадокс? – спросил мистер Эрскин. – А я и не догадался… Впрочем, может быть, вы правы. Ну, так что же? Правда жизни открывается нам именно в форме парадоксов. Чтобы постигнуть Действительность, надо видеть, как она балансирует на канате. И только посмотрев все те акробатические штуки, какие проделывает Истина, мы можем правильно судить о ней.
– Господи, как мужчины любят спорить! – вздохнула леди Агата. – Никак не могу взять в толк, о чём вы говорите. А на тебя, Гарри, я очень сердита. Зачем это ты отговариваешь нашего милого мистера Грея работать со мной в Ист-Энде? Пойми, он мог бы оказать нам неоценимые услуги: его игра так всем нравится.
– А я хочу, чтобы он играл для меня, – смеясь, возразил лорд Генри и, глянув туда, где сидел Дориан, встретил его ответный радостный взгляд.
– Но в Уайтчепле видишь столько людского горя! – не унималась леди Агата.
– Я сочувствую всему, кроме людского горя. – Лорд Генри пожал плечами. – Ему я сочувствовать не могу. Оно слишком безобразно, слишком ужасно и угнетает нас. Во всеобщем сочувствии к страданиям есть нечто в высшей степени нездоровое. Сочувствовать надо красоте, ярким краскам и радостям жизни. И как можно меньше говорить о тёмных её сторонах.
– Но Ист-Энд – очень серьёзная проблема, – внушительно заметил сэр Томас, качая головой.
– Несомненно, – согласился лорд Генри. – Ведь это – проблема рабства, и мы пытаемся разрешить её, увеселяя рабов.
Старый политикан пристально посмотрел на него.
– А что же вы предлагаете взамен? – спросил он.
Лорд Генри рассмеялся.
– Я ничего не хотел бы менять в Англии, кроме погоды, и вполне довольствуюсь философским созерцанием. Но девятнадцатый век пришёл к банкротству из-за того, что слишком щедро расточал сострадание. И потому, мне кажется, наставить людей на путь истинный может только Наука. Эмоции хороши тем, что уводят нас с этого пути, а Наука – тем, что она не знает эмоций.
– Но ведь на нас лежит такая ответственность! – робко вмешалась миссис Ванделер.
– Громадная ответственность! – поддержала её леди Агата.
Лорд Генри через стол переглянулся с мистером Эрскином.
– Человечество преувеличивает свою роль на земле. Это – его первородный грех. Если бы пещерные люди умели смеяться, история пошла бы по другому пути.
– Вы меня очень утешили, – проворковала герцогиня. – До сих пор, когда я бывала у вашей милой тётушки, мне всегда становилось совестно, что я не интересуюсь Ист-Эндом. Теперь я буду смотреть ей в глаза, не краснея.
– Но румянец женщине очень к лицу, герцогиня, – заметил лорд Генри.
– Только в молодости, – возразила она. – А когда краснеет такая старуха, как я, это очень дурной признак. Ах, лорд Генри, хоть бы вы мне посоветовали, как снова стать молодой!
Лорд Генри подумал с минуту.
– Можете вы, герцогиня, припомнить какую-нибудь большую ошибку вашей молодости? – спросил он, наклонясь к ней через стол.
– Увы, и не одну!
– Тогда совершите их все снова, – сказал он серьёзно. – Чтобы вернуть молодость, стоит только повторить все её безумства.
– Замечательная теория! – восхитилась герцогиня. – Непременно проверю её на практике.
– Теория опасная! – процедил сэр Томас сквозь плотно сжатые губы. А леди Агата покачала головой, но невольно засмеялась. Мистер Эрскин слушал молча.
– Да, – продолжал лорд Генри. – Это одна из великих тайн жизни. В наши дни большинство людей умирает от ползучей формы рабского благоразумия, и все слишком поздно спохватываются, что единственное, о чём никогда не пожалеешь, это наши ошибки и заблуждения.
За столом грянул дружный смех.
А лорд Генри стал своенравно играть этой мыслью, давая волю фантазии: он жонглировал ею, преображал её, то отбрасывал, то подхватывал снова; заставлял её искриться, украшая радужными блёстками своего воображения, окрылял парадоксами. Этот гимн безумствам воспарил до высот Философии, а Философия обрела юность и, увлечённая дикой музыкой Наслаждения, как вакханка в залитом вином наряде и венке из плюща, понеслась в исступлённой пляске по холмам жизни, насмехаясь над трезвостью медлительного Силена[18]. Факты уступали ей дорогу, разлетались, как испуганные лесные духи. Её обнажённые ноги попирали гигантский камень давильни, на котором восседает мудрый Омар[19], и журчащий сок винограда вскипал вокруг этих белых ног волнами пурпуровых брызг, растекаясь затем красной пеной по отлогим чёрным стенкам чана.
То была блестящая и оригинальная импровизация. Лорд Генри чувствовал, что Дориан Грей не сводит с него глаз, и сознание, что среди слушателей есть человек, которого ему хочется пленить, оттачивало его остроумие, придавало красочность речам. То, что он говорил, было увлекательно, безответственно, противоречило логике и разуму. Слушатели смеялись, но были невольно очарованы и покорно следовали за полётом его фантазии, как дети – за легендарным дудочником[20]. Дориан Грей смотрел ему в лицо не отрываясь, как заворожённый, и по губам его то и дело пробегала улыбка, а в потемневших глазах восхищение сменялось задумчивостью.
