Пристрастие американцев к насилию никогда не перестанет меня шокировать. Можно сказать, что я жила в интересных обстоятельствах: я видела революции, войну и городскую преступность, не говоря уже о зверствах военного переворота в Чили. В наш дом в Каракасе проникали воры раз семнадцать; вынесли буквально всё — от консервных ножей до трёх автомобилей, два из которых угнали прямо с улицы, а третий, сорвав с петель гаражную дверь. К счастью, у нападавших не было дурных намерений; однажды мы даже нашли их благодарственную записку, прикреплённую на холодильник. По сравнению с другими местами на земле, где даже ребёнок порой наступает на мину по дороге в школу и теряет обе ноги, Соединённые Штаты — безопасная страна, точно монастырь, хотя здешняя культура помешана на насилии. Это доказывает спорт, игры и искусство, не говоря уже о фильмах-ужастиках. Американцы не хотят насилия в жизни, но нуждаются испытать его в ответ. Они любят войну, развернувшуюся не на их собственной территории.
А вот расизм меня не шокировал, и пусть Вилли утверждает, мол, это самая серьёзная проблема страны, поскольку лично он все сорок пять лет терпел классовую систему Латинской Америки, в которой бедные и метисы, африканцы и коренные жители живут строго изолированно, что считается в порядке вещей. В Соединённых Штатах, по меньшей мере, есть осознание конфликта, и большинство американцев практически всю свою жизнь борются с расизмом.
Когда Вилли приезжает в Чили, то становится любопытным объектом для моих друзей и ребятни на улице из-за своей несомненной внешности иностранца, подчёркиваемой ещё австралийской шляпой с ковбойскими сапогами. Ему нравится моя страна, он говорит, что всё здесь напоминает Калифорнию сорокалетней давности, но в Чили он — чужой, как и я в Соединённых Штатах. Я понимаю язык, но у меня нет лингвистической хватки. В случаях наших встреч с друзьями я едва ли участвую в разговоре, поскольку не знаю ни событий, ни людей, о которых говорят. Я не смотрела те же фильмы, будучи молодой, не танцевала под эпилептическую гитару Элвиса, не курила марихуану, не выходила на улицы с протестами насчёт вьетнамской войны. Мне не интересны политические сплетни, поскольку я не вижу особой разницы между демократами и республиканцами. Являясь иностранкой, я не участвовала в главном увлечении американцев любовным скандалом президента Клинтона. Ведь увидев по телевизору раз сто нижнее бельё Левински, мне уже стало всё равно. Даже бейсбол для меня загадка — совершенно не понимаю такой страсти к группе толстяков, ожидающих мяча, который не приходит и не придёт. Я не вписываюсь в среду местных: одеваюсь в шёлк, американцы же носят спортивную обувь; я заказываю стейк, а местные налегают на тофу и зелёный чай.
Будучи иммигрантом, больше всего я ценю потрясающее чувство свободы. Я росла в традиционной культуре закрытого общества, в котором каждый человек несёт в себе карму предков с самого рождения и в котором мы постоянно ощущаем, как за нами наблюдают, судят и следят. Запятнанная честь не смоется вовек. Ребёнок, крадущий цветные карандаши в детском саду, всю оставшуюся жизнь считается вором, а вот в Соединённых Штатах на прошлое не обращают внимания. Никто не спрашивает фамилии, сын убийцы, возможно, выбьется в президенты,… если он белокожий. Ошибки присутствуют, поскольку новых возможностей хоть отбавляй: достаточно переехать в другой штат или сменить имя — и пожалуйста, начинайте новую жизнь. Пространства кажутся столь обширными, что дорогам не видно конца.
Вилли, обречённый жить со мной, поначалу чувствовал себя столь же неуютно с моими чилийскими мировоззрением и обычаями, как и я с его. У нас были и более серьёзные проблемы: например, я пыталась навязать его детям свои устаревшие правила совместного проживания, а он ничего не знал о романтизме и мелких неурядицах, среди которых моё неумение пользоваться бытовой техникой и его храп, но мало-помалу мы всё полюбовно разрешили. Быть гибким человеком — возможно, именно в этом и кроется суть брака. Как иммигрант, я стояла за свои чилийские добродетели, что мне так дороги, и отказалась от сковывающих меня предрассудков. Я приняла США, страну мужа. Чтобы полюбить место, стоит участвовать в общественной жизни и отдавать больше, чем получаешь; думаю, что я поступала именно так. В Соединённых Штатах я восхищаюсь многим, есть и то, что я хочу изменить, но это ведь всегда так? И в стране, и в муже всегда есть что улучшить.
После моего переезда в Калифорнию, через год, в 1988-м, ситуация в Чили изменилась, поскольку Пиночет проиграл плебисцит, и страна встала на путь восстановления демократии. Тогда я и вернулась. Я ехала встревоженная, ведь я понятия не имела, что меня ждёт, и почти не узнала ни Сантьяго, ни людей — настолько всё изменилось за эти годы. Город утопал в садах, появилось много современных зданий, полно транспорта и торговли — энергичной, торопливой и прогрессивной. Хотя присутствовали и феодальные пережитки: служанки в синих передниках, гуляющие с пожилыми людьми в престижных районах, и нищие у каждого светофора. Чилийцы вели себя благоразумно, уважали иерархию и одевались по-прежнему консервативно: мужчины носили галстуки, женщины — юбки, а во многих государственных учреждениях и частных компаниях сотрудники носили униформу, напоминая стюардесс. Я поняла, что многие люди, оставшиеся в Чили и сильно пострадавшие, считают, что уехавшие — предатели и что за границей жизнь легче. С другой стороны, у нас хоть отбавляй изгнанников, обвиняющих в сотрудничестве с диктатурой людей, оставшихся в стране.
Кандидат от «Концентрасьон», Патрисио Эйлвин, победил на выборах с небольшим перевесом, по-прежнему ощущалось подавляющее присутствие военных, а люди жили в вечном страхе. Цензура прессы никуда не исчезла; привыкшие к деликатности журналисты, которые брали у меня интервью, задавали осторожные и наивные вопросы, так и не предав огласке мои ответы. Диктатура, сделав всё возможное, стёрла историю ближайшего прошлого страны и имя Сальвадора Альенде. Вернувшись на самолёте и увидев с воздуха залив Сан-Франциско, я вздохнула от усталости и, не задумываясь, сказала, что вот я и дома. С тех пор как я уехала из Чили в 1975 году, я сочла себя «дома».
Не знаю, дом ли то место, где я живу, или просто место, где живём мы с Вилли. Вот уже несколько лет мы как пара, и мне кажется, что он и есть та территория, которой я принадлежу и на которой я не чужая. Вместе мы пережили много взлётов и падений, больших успехов и неменьших потерь. Самой глубокой болью стала трагедия, случившаяся с нашими дочерьми: за год его Дженнифер скончалась от передозировки, а Паула умерла от порфирии, редкого генетического заболевания, погрузившего мою девочку в длительную кому, прервавшую её жизнь. Мы с Вилли — люди сильные и упрямые; мы с трудом признали, что наши сердца разбиты. Через какое-то время и не без терапии мы всё же обнялись и поплакали вместе. Наше горе стало долгим путешествием в ад, из которого я вышла благодаря ему и писательской деятельности.
В 1994 году я вернулась в Чили за вдохновением, и с тех пор приезжаю на родину ежегодно. Соотечественники показались мне более раскрепощёнными, а демократия куда твёрже, хотя и в присутствии по-прежнему могущественных военных и пожизненных сенаторов, назначенных Пиночетом управлять Конгрессом. Правительство поддерживало сложный баланс политических и социальных сил. Я проехалась по населённым пунктам, в которых раньше жили воинственные и организованные люди. Прогрессивные священники и монахини, жившие в те годы среди бедноты, рассказали мне, что нищета осталась, а солидарность исчезла. Теперь к алкоголизму, домашнему насилию и безработице примкнули преступность и наркотики, ставшие наиболее серьёзными проблемами среди молодёжи.
Девиз чилийцев — замолчите, голоса прошлого, работайте ради будущего, и ни в коем случае не провоцируйте военных. По сравнению с остальной Латинской Америкой в Чили наступил период политической и экономической стабильности, несмотря на проживание в стране пяти миллионов бедных. Не считая жертв репрессий, их семей и знакомых, а также некоторых организаций по правам человека, никто не произносил вслух слов «пропавшие» или «пытка». Ситуация изменилась после ареста Пиночета в Лондоне, куда он уехал на медицинское обследование и за комиссионными от сделки по оружию. Там судья обвинил его в убийстве испанских граждан и потребовал его экстрадиции в Испанию. Генерал, до сих пор безоговорочно поддерживаемый вооружёнными силами, двадцать пять лет прожил вдали от подхалимов, всегда вьющихся неподалёку от власть имущих. Несмотря на предупреждения о рисках, он путешествовал, уверенный в своей безнаказанности. Испытанное удивление от ареста в Лондоне, пожалуй, сравнимо лишь с тем, что пережили остальные чилийцы, привыкшие к мысли о своей неприкасаемости. Я случайно оказалась в Сантьяго, когда это произошло, и убедилась, как буквально за неделю открывался ящик Пандоры, и наружу всплывало всё скрытое и утаиваемое замалчиванием. В первые несколько дней проходили яростные уличные демонстрации сторонников Пиночета с угрозами объявить войну Англии или отправить туда военный отряд, чтобы вызволить пленника. Напуганная пресса страны говорила об оскорблении Его Превосходительства, пожизненного сенатора, чести и суверенитета родины. Но уже через неделю уличные демонстрации в его поддержку свелись до минимума, военные молчали, и изменился тон СМИ, которые теперь ссылались на «бывшего диктатора, арестованного в Лондоне». Никто не верил, что англичане выдадут Пиночета суду Испании, чего на самом деле не произошло, поэтому страх, всё ещё висящий в воздухе, быстро сошёл на нет в Чили. Военные лишились престижа и власти за считаные дни. Молчаливое соглашение об утаивании правды закончилось благодаря действиям испанского судьи.
