Эмансипированные семьи, правда, не все, отправляли своих дочерей в университет — моя семья так не поступала. Мы считали себя интеллектуалами, хотя на деле были средневековыми дикарями. Моих братьев прочили в профессионалы — по возможности, юристами, врачами или инженерами, другие профессии считались второстепенными — меня заняли бы какой-нибудь декоративной работой, прежде чем я целиком отдамся браку и материнству. В те годы женщины-профессионалы были в основном выходцами из среднего класса, который составлял мощный костяк страны. Со временем это изменилось, и в наши дни уровень образования женщин порой превосходит таковой у мужчин.
Я неплохо училась, но поскольку у меня уже был молодой человек, никто, даже я, не думал, что я получу профессию. Я окончила среднюю школу в шестнадцать лет настолько смущённой и незрелой девчонкой, что никак не представляла свой следующий шаг, хотя всегда осознавала, что мне придётся работать, поскольку не бывает феминизма, не подкреплённого экономической независимостью.))) Как говорил мой дед: кто платит, тот и музыку заказывает. Я нанялась секретарём в Организацию Объединённых Наций, где копировала статистику по лесному хозяйству на больших листах в мелкую клетку. На досуге я не вышивала своё приданое. Я читала романы латиноамериканских авторов и дралась врукопашную со всеми мужчинами, кто только ни встречался на моём пути, начиная со своих деда и доброго дяди Рамона. Моё восстание против патриархальной системы лишь усугубилось, когда я пришла на рынок труда и убедилась в недостатках положения «быть женщиной».
А что же на писательском фронте? Полагаю, я в тайне желала посвятить себя литературе, но никогда не осмеливалась облечь в слова столь претензионный проект, поскольку в моём окружении это бы запустило лавину насмешек. Никто не интересовался тем, что говорят, и интересовались ещё меньше тем, что пишут. Я не знала значимых авторов, за исключением двух-трёх англичанок, старых дев, XIX века и национального поэта, Габриелу Мистраль, но она выглядела как мужчина. Писатели были людьми зрелыми, торжественными, далёкими и в своём большинстве мёртвыми. Лично я не знала никого, за исключением своего дядюшки, который обегал квартал, играя на шарманке, и опубликовал книгу о своих мистических опытах в Индии. В подвале лежал тот толстый роман в сотнях экземпляров, явно купленных дедом, чтобы пустить их в оборот, которыми мы с братьями пользовались в детстве, строя из них крепости. Нет, литература определённо не разумный выход для страны наподобие Чили, где презрение к интеллекту женщин всё ещё в самом рассвете. (((Благодаря беспощадной войне нас, женщин, зауважали наши поработители в определённых областях, но при нашей малейшей неосторожности мачизм тут же высовывает наружу свою волосатую голову.
Какое-то время я зарабатывала на жизнь секретарём, немного погодя вышла замуж за Мигеля, молодого человека, подаренного мне судьбой, и сразу забеременела нашей первой дочерью Паулой. Несмотря на свои феминистские теории, я была типичной чилийской супругой, самоотверженной и услужливой, точно гейша, которая превращает мужа в ребёнка своими предвосхищением и предательством. Например, достаточно сказать, что я была занята на трёх работах, содержала дом, заботилась о детях, и, как спортсмен, носилась целый день лишь бы выполнить кучу обязанностей, которые я на себя возложила, включая ежедневную ходку к своему деду. А по вечерам я ждала мужа, зажав зубами оливку из его мартини и приготовив костюм, который он наденет на следующее утро. В свои свободные минуты я до блеска начищала его обувь, стригла ему волосы и ногти, как любая Эльвира.
Вскоре я перевелась в офис, устроившись в информационный отдел, где вынужденно редактировала отчёты и поддерживала связь с прессой, и это мне было гораздо интереснее, чем пересчитывать деревья. Признаюсь, я не выбирала журналистику — чуть я отвлеклась, и она сама разом меня схватила. Это была любовь с первого взгляда, внезапная страсть, определившая добрую часть моей жизни. Телевидение Чили того времени — два чёрно-белых канала, зависящих от университетов. Телевидение каменного века, примитивнее и не придумать, и именно поэтому я в него проникла, прямо внутрь; киноэкраны — вот то единственное, что я видела.))) Я кинулась в карьеру журналистики, и при этом нерегулярно занималась в университете. В это время всё ещё существовало ремесло, которому обучали на улице, и была определённая терпимость к спонтанным личностям, как я. Тут самый случай объяснить, что в Чили большинство журналистов всё-таки женщины. Они самые подготовленные, заметные и храбрые в отличие от их коллег-мужчин, хотя почти всегда им выпадает работать под началом представителя сильного пола. Мой дед получил возмутительную новость; он полагал, что в журналистику идут только отморозки, никто в здравом уме не будет разговаривать с прессой, и ни один приличный человек не выбрал бы себе ремесло, чьё сырьё — шутки. Однако в тайне я верю, что он видел мои программы по телевизору, потому что иногда встречался какой-то значимый комментарий.
В эти годы тревожным способом росли кордоны бедноты вокруг столицы с их характерными картонными стенами, жестяными крышами и жителями в лохмотьях. Такие ясно просматривались по дороге из аэропорта, производя крайне плохое впечатление на гостей. Долгое время решением считалось возвести стену и их спрятать. Как говорил один политик тех времён: «Если есть нищета, её не замечают». А ещё, надо сказать, оставались маргиналы, несмотря на все усилия правительства по переселению жителей в более приличные районы, но так ничего и не изменилось. Приехавшие из деревни или из самых заброшенных провинций эмигранты массово искали работу и, оказавшись беззащитными, возводили свои жалкие лачуги.
(((Несмотря на преследование полиции, росло число жителей трущоб, причём организовано. Раз захватив землю, людей оттуда было уже не выгнать и не остановить поток вновь прибывающих. Ранчо выстраивались вдоль грунтовых улочек: пыльные — летом, непролазная грязь — зимой. Босоногие дети ватагами бегали между жилищами, а родители ежедневно уезжали в город на целый день, надеясь найти работу, чтобы «положить в горшок» — туманный термин, означавший что угодно: то несколько скромных купюр, то кости на бульон. Иногда я посещала эти жилища, поначалу с друзьями-священниками, и посильно помогала. Немного погодя, когда феминизм и политические волнения вытащили меня из моей скорлупы, я посещала их чаще и одновременно училась. Будучи журналистом, я делала репортажи и брала интервью, и этот материал помог мне лучше понять наш чилийский менталитет.
Среди наиболее острых проблем ввиду отсутствия надежды встречались алкоголизм и домашнее насилие. Не раз я видела женщин с побитыми лицами. Моё сострадание просто испарилось, ведь напавшему вечно находилось извинение: «был пьяным», «рассердился», «приревновал», «бьёт, значит, любит», «чем же таким я его спровоцировала…?». Меня уверяют в том, что ситуация не особо изменилась, несмотря на ряд превентивных мер. В словах очень популярного танго мужчина ждёт, пока подружка приготовит ему мате, после чего «наносит ей тридцать пять ударов ножом». Теперь полицию обязывают врываться в дома, не дожидаясь осторожного открывания двери или появления в окне трупа с тридцатью пятью ножевыми ранениями, но ещё многое предстоит сделать.))) А как они стоят за детей — и говорить нечего! В прессе постоянно появляется какой-то пугающий случай о замученных детях или умерших от побоев родителей. Согласно Межамериканскому Банку Развития Латинская Америка — цветник насилия и в мире стоит на втором месте после Африки. Насилие в обществе начинается с насилия в семьях. Нельзя подавить преступления на улице, если прежде не прекратить дурное обращение домочадцев, поскольку избитые дети становятся взрослыми насильниками. На самом деле об этом говорят, сообщают в прессе, существуют убежища, программы образования и полицейская защита для жертв, но в те годы это была запретная тема.
У населения классовое сознание, оно гордится своей принадлежностью к пролетариату, которому я удивляюсь на примере столь карьеристского общества, как чилийское. Позже я поняла, что карьеризм — собственность среднего класса. У бедных его нет даже в зародыше — они слишком заняты своими попытками выжить. В последующие годы у этих обществ появляется политическое образование, люди самоорганизуются, становясь плодородной основой для левых партий. Десять лет спустя, в 1970-м году, именно они стали определяющими на выборах Сальвадора Альенде, отчего сами пострадали в результате сильнейшей репрессии в годы военной диктатуры.
