— Я ее понимаю, — встрял бакалейщик. — На ее месте я бы тоже ничего не подписывал.

Старуха посмотрела на него, сбитая с толку, глаза у нее покраснели от солнца. Она явно не разумела, что бакалейщик болтает. Как мог он ее понимать?

— Свидетельство, — мягко сказала Диана, — ничего не значит. Это просто листок бумаги.

Старуха, потупившись, не ответила.

Джина гладила ее по руке. Старуха не противилась.

— Вы правы, — сказала Джина.

— Да, полностью, — подтвердила Сара.

Женщину бил озноб. Рот открылся, как будто ей не хватало воздуха. Джина сжала ей руку.

— Но вы ведь не можете оставаться здесь вечно, — сказала она.

— Она гневается на местные власти, — сказал таможенник, — в этом все дело.

Женщина покачала головой, нет. Она снова заплакала.

— Не будем об этом, — сказала Диана.

— А я ее понимаю, — продолжал бакалейщик.

— Она не хочет, — кротко сказал старик, — но и сама не знает, почему так.

— Давайте больше не будем об этом, — сказала Джина.

— Прошло всего-то три дня, — продолжил старик, — вероятно, в этом причина.

— Я извиняюсь, — сказал бакалейщик, — но мне кажется, ей нужно совсем не то, что вы все с благим намерением хотите для нее сделать.

Джина в растерянности посмотрела на бакалейщика.

— Что, надо оставить их здесь на две недели?

— А почему нет? И даже больше, почему нет? Все имеют право переживать страдания так, как у них получается.

Джина не ответила. Люди, Жак и мужчина шли по тропинке. Пока они поднимались, все хранили молчание. Джина по-прежнему держала старуху за руку.

Другой рукой та вытирала нос. Говорил только бакалейщик.

— Я все понимаю, особенно в последние дни. Мне даже кажется, я мог бы понять еще больше. Я словно схожу с ума.

Грусти в нем не было. Завидев шедших по дороге, он замахал рукой. Очевидно, отказ женщины вызывал в нем душевный подъем.

— Здравствуйте, — сказали Жак и Люди.

Приезжий мужчина оказался здесь в первый раз, он помахал рукой. Как и все, он глядел на старуху. Та его не увидела.

— Она по-прежнему не хочет подписывать документы, — сказал бакалейщик.

Таможенники посмотрели на него осуждающе. А у старухи во взгляде мелькнула как будто улыбка, словно речь шла о чужой истории, к которой она сама не причастна.

— Вот и правильно, — сказал ей Жак очень мягко.

Они сели в тени возле стены. Женщина еще немного подвинулась. Тень была в этот час совсем узкой, и все сидели, прижавшись друг к другу. Они беседовали о том о сем, чтобы не вспоминать о бумагах. Женщина задремала. Должно быть, она всю жизнь прожила возле моря. Ее собственный запах выветрился. От нее пахло обжигающим прибрежным песком, усеянным мертвым лишайником.

Мужчина, немного бледный, смотрел на нее, потом на ящик. Он прижимался ногой к ноге Сары.

— А что будет, — тихо вступил Люди, который больше не злился, — когда начнутся дожди? Нельзя же превратиться в камень. Рано или поздно придется действовать.

Женщина пробудилась. Она повела рукой в знак покорности и полного безразличия.

— Кто ж знает? — спросил бакалейщик.

— Нет, — сказал Люди, — так нельзя.

— Решим, — ответил старик, — когда начнутся дожди. Если она не хочет подписывать, я тоже не буду.

Он обращался к жене. Она опустила глаза. Она преисполнилась невероятного могущества, выражавшегося в отказе, непонимании. Вероятно, она решила ничего больше не знать, как другие решают знать все. Разницы не было. При взгляде на нее возникали мысли о море.

— Она здесь приходит в себя, — проговорил старик. — Ей не хочется двигаться. Если она подпишет, придется двигаться дальше, а ей не хочется.

Жак не сводил с нее глаз, будто перед ним предстала сама красота. Люди и мужчина тоже смотрели.

— Я лично думаю, она никогда не подпишет, — сказал таможенник. Он шепотом обратился к Люди: — Вы не могли бы отыскать внизу начальника и все ему объяснить?

Но говорить среди молчаливых гор шепотом было бессмысленно. Звук прошелестел, словно эхо в морской раковине. Бакалейщик услышал.

— Ничего не получится, — сказал он. — Он не поймет. Не стоит и утруждаться.

— Я тоже думаю, что не стоит, — согласился второй таможенник.

— А если вместе пойдем, — сказал Жак, — Люди и я?

— Не выйдет, — сказал бакалейщик. — Он не поймет, в уставе об этом не говорится. Расценит как помешательство или провокацию.

— Не тревожьтесь, — сказал старик. — Там видно будет. Завтра, послезавтра… Время покажет. — Он вновь обращался к жене. Она снова дремала и его не услышала. — Они ничего не могут нам сделать, убить нас не могут, поскольку мы еще ничего не подписывали.

Все повернулись к таможенникам. Те молчали.

— Что они могут сделать? — спросила Джина. — Скажите!

— Могут помешать унести ящик, — ответил таможенник глухо.

Старуха проснулась. Тело у нее затекло, вырвался тихий стон.

— Нет, не могут.

— Не могут, — сказала Диана, — и хватит уже с этими документами.

— Да, хватит, — сказал Жак.

В горах было множество пчел, мух и других насекомых. Приходилось постоянно отмахиваться. Старик еще отгонял их время от времени, но старуха уже не обращала внимания. Ее руки и лоб были ими усеяны. Она снова заплакала, вздрагивая, уже без слез. Джина опять взяла ее за руку.

— Ну а что с пастой, — сказала она наконец, — вам больше нравится с мясом или с вонголе?

Старик, кажется, был смущен, даже обеспокоен.

— Если хотите вонголе, она готова, я сразу пришлю.

— Все любят вонголе! — сказал бакалейщик.

— Нет, — заспорил таможенник, — все любят с мясом.

Я моллюсков терпеть не могу.

— Вот и славно, — сказала Джина. — Значит, решили?

— Не стоит, — сказала старуха, потом спохватилась и указала на мужа, — или совсем немножко для него, если не затруднит.

— Сейчас сама же и принесу, — ответила Джина, — и еще вина.

Она встала. Остальные сидели и смотрели на старуху, будто парализованные. Старуха видела, что Джина встала, и сделала над собой усилие.

— А ребенок, о котором вы говорили, — мальчик? — спросила она у всех сразу.

— Да, — сказал Жак.

Она задумалась. Все молчали. Но она больше ничего не сказала.

— Вы француз? — спросил старик.

— Да, — ответил Жак, — из Парижа.

— А супруга?

— Англичанка. Из Лондона.

— Я итальянец, — сказал старик, — а она — испанка. Из Сарагосы.

Бакалейщик повернулся к мужчине. Мужчина сказал:

— Я тоже француз.

— Однажды, — вспомнил старик, — он ездил в Марсель на три дня, к родственникам.

— Какое чудо, — сказала старуха, вся в своих мыслях. Она опять задремала.

Солнце уже подбиралось к ногам. Оно обжигало. Было слышно, как жужжат мухи.

— Может, она больна, если спит так все время, — прошептала Джина.

— Нет, — ответил старик. — Просто очень устала.

Они встали. Люди спросил бакалейщика, пойдет ли он с ними. Бакалейщик замялся. Джина подбодрила его, чтобы он остался.

— Сиди спокойно, пасты на троих хватит, поешь лучше здесь, — она повернулась к таможенникам, — а вам — ни кусочка.

— Мы и не просили. Если бы наша воля… да сами знаете.

— Молодые — все глупые, — сказал бакалейщик, — все поголовно. Воображение приходит с годами, все думают, что наоборот, но нет.

— Я не буду делиться с таможенниками, — добавила Джина, — это не в моих правилах.

— Всем пока! — воскликнул Люди.

Они ушли. Вид у Люди был озабоченный, но не злой.

— Ты же не отдашь им всю пасту?

— Посмотрим, — ответила Джина.

Люди, раздосадованный, остановился. Залитый солнцем, жестикулирующий, он чем-то напоминал коня. Он всегда будет смахивать на коня.

— Так нельзя, ты же не отдашь сразу все!

— Если захочу, то отдам. А ты можешь поесть в отеле.

— Я обожаю вонголе, — пояснил Люди Жаку, — поэтому она и хочет отдать все старикам.

Джина молчала. Она взяла Сару под руку, стараясь поскорее вернуться. Мужчина шел позади с Дианой.