— Кажется, они сегодня отчалят.

— Не знаю, нужно, чтобы вы остались с ребенком, я вернусь поздно, когда закончатся танцы.

Казалось, домработница удивилась, потом расстроилась.

— Ой, как некстати, я как раз назначила ему встречу.

— Вы ходите туда пять раз на неделе. Можно хоть раз…

Домработница рухнула в кресло рядом с Сарой. Перспектива провести вечер без танцев ее удручала.

— Да знаю, но я вот все думаю, чем еще в этой паршивой стране можно заняться, если не ходишь на танцы.

— И то верно. Ночью можно поспать, днем искупаться, в конце концов, заняться любовью, но кроме этого

— Сама не знаю.

Обе улыбнулись. Домработница не собиралась сыпать остротами.

— Что правда, то правда. А вы не можете, например, побыть там до девяти, а потом бы сходила я?

— Не могу, иначе бы так и сделала. Я одолжу вам книгу.

— А с ним чего? — спросила домработница, указывая на малыша.

— Он будет со мной до ужина, зайдете за ним в отель. До ужина вы свободны.

Домработница пошла предупредить таможенника, что свидание вечером не состоится. Сара осталась на веранде. Было около пяти. Малыш носился по цементной дорожке от дома к калитке. Он снова вспотел, но она знала, что не сможет запретить ему бегать, и даже не пробовала. Те же рыбаки, что накануне, с унылым упорством бросали на реке сети. Деревня была пустынной. Мимо проезжал только автобус, да еще каждую четверть часа появлялся на грузовом мотороллере торговец мороженым, звон его колокольчика разносился по всей округе.

Шло время. Рыбак вытащил верши. Спросив, какие новости, сказал, что дальше так продолжаться не может, овощи от жары тухнут, это проклятие. Прошло еще какое-то время, не так много, но она успела о многом подумать. Жак не возвращался. Вероятно, уже ушел из отеля. С кем он был? Наверное, он на большом пляже, с остальными, с двадцатью пятью отдыхающими, которые каждый вечер после сиесты переправлялись на другой берег. Или с Жаном. Она бы знала, если бы была на вилле Люди. Там всегда известно, что творится в округе. А на их вилле ничего прознать было нельзя, здесь непонятно было, как земля крутится. Она еще подождала. И вновь оказалась на сверкающей танцплощадке, далеко, среди кукурузных полей. И среди вытянувшихся теней красных колонн Песту- ма, на закате, пугаясь уснувших буйволов. И не было ничего, что могло бы сравниться с новым желанием, с новым миром. Ей казалось, она понимает это лучше остальных женщин. Всегда думаешь, что о таком знаешь больше, чем остальные. И она тоже так думала.

Было уже поздно, когда она наконец решилась пойти с ребенком на пляж. Глядя на рыбаков, они медленно шли вдоль речного берега. Сара рассказывала малышу, как ловят рыбу в открытом море. Не дойдя до отеля, она услышала шум мотора, Жан на катере направлялся к пляжу. Была, должно быть, половина шестого. В отеле никого не осталось. Ей сказали, что все только что уехали, кто на катере, кто на пароме, Жак был среди них. В ожидании, когда вернется паром, она выпила кампари и пошла к маленькой пристани. Там был бакалейщик. Сидя на парапете, он наблюдал, как приходили и уходили постояльцы. Он тоже сказал, что видел, как все уезжали, одни на пароме, другие на катере того мужчины. Он впервые сказал ей «ты». И сказал, что должен ей кое-что передать.

— Месье Жан наказал передать, чтобы ты его дождалась, он вернется за тобой и за малышом, чтобы вам не тащиться пешком от реки к пляжу. Я и ждал, чтобы тебе передать. Теперь пойду в горы.

— Сегодня последний вечер?

— Ну да. Я против такой регистрации, но рано или поздно подписать все равно придется.

— Наверное, дома у них теперь не так много работы. Зачем тогда уезжать прямо сейчас?

— Глупости. Привыкнуть к отдыху, как и ко всему остальному, можно только в молодости. У нее такой привычки никогда не было. Когда она спит, это ее утомляет.

— И то верно, и потом, когда становится ясно, что так продолжаться не может, хочется, чтобы все закончилось побыстрее.

— Для тебя — может быть, потому что ты молодая, а для меня — нет.

— Наверное.

Она говорила рассеянно. Он это заметил.

— Ты какая-то грустная.

— Это кажется.

— Бывает, грустно, когда солнце заходит.

— Да нет. К тому же, до заката еще много времени.

— А они долго меж собой говорили, месье Жан и твой муж. Правда, не знаю, о чем.

Она посмотрела на реку.

— О чем вот — не знаю, — повторил он.

— Обо мне.

Подобные вещи бакалейщика больше не удивляли.

— Я так и думал, что о тебе. Но ушли они вместе.

— Тяжело быть женой.

— Но жены почти у всех.

Они смотрели на реку. Одинокие рыбаки бросали сети, паром шел обратно. Издалека с моря донесся грохот мотора. Прошло минут десять, и показался катер. Он описал широкую дугу на реке и на скорости стал подниматься вдоль русла.

— Они едут вместе, — сказал бакалейщик.

На катере, ближе к носу, виднелись два силуэта. Она подняла малыша на руки, чтобы он мог увидеть.

— Поедем кататься по морю, — сказала она. Малыш засмеялся, вырвался и запрыгал от радости. Бакалейщик, как всегда, смотрел только на катер.

— Искупаемся, а потом поиграем в мячик с Люди.

— Чем хороши катера, — сказал бакалейщик, — так это тем, что не надо грести.

— Ой, как быстро едет! — воскликнул ребенок.

— Да, плюс скорость. Ну куда так мчаться на море? Хотя иначе уже не можешь.

— Можно немного попутешествовать, — ответила Сара.

Она снова взяла ребенка, но он опять вырвался, весь в мыслях о катере.

— Порой, — продолжил бакалейщик, — я еще жду чего-то от жизни. Иногда мне кажется, что такой вот кораблик… или даже скромный автомобиль…

— А почему нет?

— А что делать, если посреди моря взорвется двигатель?

Сара не слушала. А ребенок слушал.

— Я умею плавать, — сказал малыш.

— А я нет, — сказал бакалейщик. Он, как ребенок, глядел на катер. — Вот увидишь, однажды, идя на такой скорости по реке, где столько песчаных отмелей…

— Что? — спросил малыш.

— Ничего, — он понизил голос. — И ведь правда, я обозлился, раз говорю при нем подобные вещи.

Ребенок потерял всякий интерес к бакалейщику.

— Неужели ты настолько боишься стать злым? — спросила Сара.

— А что может быть хуже?

— Волки — злые, — проговорил ребенок.

— Понимаешь, старость тянется очень долго, — сказал бакалейщик, обращаясь к ребенку.

Он сказал, что пора возвращаться в горы. Не попрощавшись с Сарой, он пошел прочь. Потом приплыл катер. Жан и Жак стояли у носа. Оба устало улыбались. Жан повернулся назад, чтобы причалить. Жак так и остался стоять, смотря на нее с застывшим улыбающимся лицом.

— Как это мило, — сказала Сара.

Вероятно, они много разговаривали после обеда под навесом отеля, пока была сиеста, когда все спали, провалившись в забвение. И, вероятно, несмотря на добрые побуждения, у них не особенно получалось ладить. Жак помог Жану развернуть катер, чтобы отплыть. Отныне их что-то связывало, быть может, бессмысленность неразрешимых споров.

Она и малыш устроились сзади. Катер сразу отчалил. Он наискосок пересек реку и до моря шел вдоль противоположного берега, мимо подъемных кранов и каменных глыб, которые, казалось, ждали годами, когда их наконец пустят в дело. По словам Люди, тут собирались построить мост.

— Все в порядке? — спросил на ветру Жак.

— В порядке.

Она могла смотреть на него лишь урывками, исподтишка. А он рассматривал ее, как обычно рассматривал женщин в кафе, на улицах. Он глядел на ту, которая принадлежала ему по праву. Затем отвернулся и стал следить за тем, как маневрирует катер. Теперь она могла видеть только их спины. Одного она знала всегда. Другого — нет, — его она не узнает уже никогда. Другой превращался в мужчину, узнать которого ей больше не суждено. Невозможно вместе прожить все жизни, сказал Люди. Такие познания несовместимы. Ребенок кричал от счастья. Детей интересуют только волны да пенный след, тянущийся за катером. Жан описал большую дугу возле мола, затем вдруг на всей скорости направился в море. Жак, казалось, не удивлен. Пляж удалялся, и вместе с ним удалялись зеленые поля кукурузы. Все там оставалось на прежнем месте, с той лишь разницей, что тишину сменил шум мотора.