— Не знаю, может, потому что у него есть жизненный опыт, и в то же время он подобен ребенку.

— Откуда у него опыт? Может, опыт заключается в том, что его попросту нет?

— Надоел ты уже со своим бакалейщиком! — сказал Жак.

— И все-таки, — продолжал Люди. — Получается, чей- то опыт может иметь большее значение, а чей-то — меньшее. Но так быть не должно.

— И все-таки, — сказала Сара, — существует опыт, например, политический. Сразу видно, когда его не хватает. Люди, ты так не считаешь?

Жан тоже смотрел на море.

— Политика — это да, — продолжил Люди, немного смутившись, — но есть и другие вещи, работа, например. Труд — это политический опыт. Может, у бакалейщика именно такой опыт.

— Нет, нищета — не политический опыт, — сказала Диана.

— Нет, бедность — нет, — не унимался Люди. — Вместо политического опыта можем называть это опытом человеческим, но такие слова мне не нравятся. Любовь — тоже опыт, хотя я не уверен. Взгляни на бакалейщика — в его жизни любви вообще не было.

— Получается, — подытожила Диана, — мы не знаем, отсутствие чего именно имеет наибольшее значение.

— Стало быть, — вступил Жак, — нас больше всего волнует сейчас бакалейщик.

— Мне очень жаль, что я не могу быть полезен, — сказал Жан. — И я забираю обратно слова о той женщине.

— Почему ты так говоришь? — спросил Люди.

— Есть люди, с которыми сразу все понятно, — сказала Джина, — и есть такие, с которыми никогда ничего не понятно, хотя вы прожили десять лет, — поэтому он так говорит. Например, с теми, что наверху, никаких разногласий не возникает, их сразу понимаешь.

— Вы позволили себе столь вольно судить о той женщине, — сказала Сара Жану. — Вы назвали ее упрямой. И мы этого вам не простим.

— Мы — специалисты в области языка. Такого мы не прощаем, — сказала Диана.

— Нас всех объединяют суровые правила, — пояснила Сара

— Согласно которым различия не имеют значения, — добавила Диана.

— И согласно которым, как вы могли заметить, мы прекрасно понимаем друг друга, — продолжила Сара.

— Языковые ошибки становятся преступлениями.

— Они просто злюки, — прокомментировал Люди, — не обращайте внимания.

— Не принимайте на свой счет, — сказала Джина, — они так говорят, просто чтобы что-то сказать.

— Мы обожаем болтать, — сказал Жак.

— Я не хочу, чтобы он понял все превратно, — сказал Люди, — чтобы подумал, будто кто-то хочет ему плохого. Мне бы страшно этого не хотелось!

— А мне бы хотелось, чтобы он думал что ему заблагорассудится! — воскликнула Сара.

— Это попросту невозможно, — сказала Диана, — мы ему не позволим.

— Если вы слышите подобные вещи, — прокомментировал Жак, — значит, вы всем понравились.

— Благодарю за доверие, — ответил Жан.

— Вот, верно, — сказал Люди, — надо воспринимать это как проявление доверия.

— Ну разумеется, — Жан достал сигарету и закурил. Казалось, он несколько удивлен, но вовсе не сердится. — Вы отличные друзья. Правда, поневоле чувствуешь себя лишним.

— Наверное, — добавил Люди, — но не стоит нас избегать. Если же вам неприятно с нами, нужно сказать, тогда мы поймем, что действительно отвратительны, что в нашей дружбе есть что-то отталкивающее.

— Мы такие же придурки, как все, — сказал Жак, — просто наделены схожей глупостью, поэтому понимаем друг друга.

— Не обращайте внимания, — сказала Сара.

Жан взглянул на нее — лишь на нее, украдкой, — полный решимости, не имевшей никакого отношения к разговору. Никто этого не заметил.

— Так что? — спросил он. — Какие правила следует уважать?

— Я и сама не знаю, — ответила она, опустив глаза.

— Нужно спросить у них, — сказала Диана.

— Ну конечно, — сказал Люди, — мы попросту обидели человека, у него даже голос стал тише. — Вид у Люди был расстроенный, он почесал затылок.

— Что следует уважать? — переспросил Жак.

— Все и вся, — сказал Люди в порыве энтузиазма, — и в то же время — ничего и никого.

Жак и Сара в ответ улыбнулись.

— Нет, — ответила Диана, — не надо ничего уважать, совсем.

— Но старуху наверху, — добавила Джина, — уважать надо, — это абсолютно точно. Так? И старика, и бакалейщика.

— Само собой, — сказал Жак, — это естественно и несомненно. — Он с усмешкой обратился к Жану: — Вам не кажется, что вопрос не имеет смысла?

— Лично мне так не кажется, — тоже с усмешкой ответил Жан. Перестав улыбаться, он искренне добавил: — Но я сожалею, что говорил об упрямстве.

— Извините нас, — сказал Люди. — Я вот не уверен что надо с таким уж почтением относиться к старухе. Все начинается с непомерного уважения к подобной особе, а потом носишься со своим уважением ко всему и вся, и это становится подлинной страстью, мешающей остальным. Нет, я против.

— Ну, вот видите, — воскликнула Джина, указывая на Люди, — тут все идиоты.

— Получается, — добавила Диана, — Люди такой же дурак, как и бакалейщик. Но вообще Люди наделен очень редким видом идиотизма, такого идиота еще поискать.

Все засмеялись, включая Люди и Жана.

— Было бы хорошо, — сказала Джина, обращаясь к Жану, — если бы вы как-нибудь поужинали с нами дома.

Ребенок, набрав в руки песка, подошел к Люди.

— Я голодный.

— Скажи это своей бессовестной матери. Я ничем не могу помочь.

— Мы возвращаемся, — сказала Сара.

— Кто едет с нами обратно на катере? — спросил Люди.

— Я нет, — сказал Жак.

— Если вы пешком, то я с вами, — сказал Люди.

— Я поеду попозже, — сказал Жан. — Хочу немного прокатиться по морю.

Все удивились, хотя мужчина говорил тоном обычным. Он удалился. Остальные отправились группами ближе к реке. Люди шел впереди. Он взял под руку Сару. Жак шел рядом с Люди.

— Ты заметила, — спросил Люди, — какой он отважный?

— Заметила, — ответила Сара, — но ты не заводись раньше времени.

— Я не хочу, чтобы ему причинили вред! — Он посмотрел на Жака, который не обращал на их слова никакого внимания. — Если кто-то против его прекрасного катера, нужно ему об этом сказать, объяснить, пусть он поймет, во всем разберется и порадуется, что ему об этом сказали.

— Знаете что, — наконец произнес Жак, — порой хочется поддаться скверному настроению и пустить все на самотек. Никому ничего не объясняя.

— Конечно, — ответил Люди, — но, понимаешь, мне разонравилась идея любой ценой менять мир. Вы все время стремитесь его поменять, хотите его принудить. Разумеется, мир менять нужно, но в то же время нужно не мешать ему меняться самостоятельно, все должно быть естественно. И я с уважением отношусь и к катеру, и к любви этого типа к такой посудине. Перед вашим приходом Диана предлагала угнать катер ради забавы, чтоб покататься самим, а заодно разозлить Жана. Нет, ни за что!

— Мне она об этом не говорила, — сказала Сара.

— Да все хотят поменять мир, — продолжал Жак, — любой живой человек жаждет его поменять.

— Мне ваши чувства не нравятся. Кто сказал, что в этих переменах вы на что-то годитесь? — продолжал Люди. — Я помогу ему спрятать катер, и вы его не отыщете. Любой негр, работающий на белого, учится у него гораздо быстрее, чем белый у негра, и никто вас не просит лезть со своими благими намерениями и мешать негру мыслить, как белый.

— И чем это помогает негру? — спросила Сара.

— А тебя это устраивает? — возмутился Жак. — Когда негр начинает думать, как белый? Считаешь, он будет счастлив?

Их нагнала Диана.

— Не знаю, о чем речь, но я того же мнения, что Люди.

— О катере, — пояснила Сара, — Люди считает, нужно оставить этому типу то, что ему по праву принадлежит.

— В таком случае, я против, — сказала Диана, — мне тоже нужно кататься на катере. — Люди засмеялся и дернул ее за волосы. — Так же, как вашему Жану.

Малыш был впереди, он бежал по пенному следу. Услышав, что Диана говорит о катере, он обернулся. Жак был рассеян и явно думал о последних словах Люди.

— Не понимаю, как ты можешь говорить подобные вещи.