Мы все вытягиваем шеи, пока его пальцы медленно смыкаются вокруг деревянной рукояти, и он наконец вздымает в воздух топор. Толпа взрывается ликующими криками предвкушая кровопролитие — истинную жизненную силу Правитии.

Щелкнув пальцами перед стражами по краям платформы, Вольфганг приказывает им подвести к плахе того, кто осмелился изображать его в пьесе, и пригнуть его шею к дереву. Рыдания не прекращаются, но никто из важных персон не обращает на это внимания.

Особенно Вольфганг, который снимает пиджак и закатывает рукава черной рубашки. Он неспешно размахивает топором в воздухе, становясь перпендикулярно к будущему трупу. Поднимает свободную руку, взгляд его обращен к толпе, и гул стихает, переходя в приглушенный шепот.

Теперь ожидание уже колет мне кожу на руках, сердцебиение учащается, пока я наблюдаю, как Вольфганг аккуратно прикладывает острое лезвие к шее мужчины. Он расправляет плечи, кладет обе руки на топорище. Медленно вдыхает. Затем еще раз. Наконец, он замахивается и опускает топор с силой, его широкие плечи напрягаются под тканью рубашки, мышцы предплечий выпирают от усилия. Хлюпающий хруст лезвия, рассекающего плоть и кость, сливается с безумным ревом толпы.

Но казнь еще не завершена — лишь половина шеи перерублена. От удара кровь брызжет вверх, на лицо Вольфганга, и это зрелище пробуждает жар глубоко в животе. Я в предвкушении облизываю губы, медленно снимая солнечные очки, — мне нужно видеть его как можно яснее. Я будто вхожу в гипноз от его вида.

Он стремительно замахивается снова. Второй удар обрывает последние сухожилия, удерживающие голову на теле, успешно обезглавливая актера, изображавшего Вольфганга.

Потому что на этом жалком свете есть место только для одного Вольфганга.

Голова падает, беспорядочно катясь в нашу сторону сцены, и толпа ревет еще громче. Передав топор одному из стражников, Вольфганг подходит к голове и поднимает ее за волосы. Вздымая ее к плечу, он широко ухмыляется, брызги крови стекают с его лица, пока толпа голосит, приветствуя своего правителя. Я не обращаю внимания на укол зависти в сердце при виде того, как непринуждённо он наслаждается одобрением толпы.

Продолжая держать голову поднятой, он поворачивается к ней. Его потемневший взгляд на мгновение ловит мой, прежде чем его губы касаются щеки трупа в целомудренном поцелуе.

Из моих губ вырывается короткий, сдавленный вздох, сердце замирает в груди, пока я в упоении наблюдаю, как он мягко прижимает губы к отсеченной голове, не отрывая от меня взгляда.

Это длится всего несколько секунд. Не успеваю я опомниться, как Вольфганг уже швыряет голову на землю и сходит со сцены по направлению к Александру и Константине.

Резко оторвав взгляд от Вольфганга, я поворачиваюсь к Джемини, который смотрит на меня с пляшущим в глазах озорством.

— Что это было… — начинает он, но я обрываю его.

— Дай мне свой шарф, — рявкаю я, практически срывая его с шеи парня.

Хихикая, он отмахивается от меня, но все же отдает его.

— Не смей идти за мной, — приказываю я, прежде чем срываюсь со сцены.

Надев очки обратно, я обматываю шарф вокруг головы, кое-как скрывая свою личность, и растворяюсь в толпе, надеясь, что ее неистовая энергия и всеобщее внимание, прикованное к сцене, позволят мне остаться незамеченной.

Чувства мои спутаны, но обострены, и дыхание никак не успокаивается. Я отказываюсь признавать настойчивую пульсацию в клиторе, пока в голове снова и снова вспыхивает жар взгляда Вольфганга. Обычно я избегаю толп, но сейчас что-то в анонимности тысяч тел успокаивает меня. Проскользнув между телами, я нахожу место, где можно встать, и опять смотрю на сцену.

Вольфганг исчез, и Константина в своем нелепом наряде занимает его место. Она порхает по сцене перед оставшимися пятерыми, дразня их пальцем, пока выбирает, кто станет следующей жертвой.

Внезапно две крепкие руки обвивают мою талию, а в спину упирается твердая грудь. За ту долю секунды, что мне требуются, чтобы дотянуться до кинжала, я замечаю две вещи: перстень с печаткой Вэйнглори на левом мизинце и запах одеколона Вольфганга — дымный, с ноткой ванили.

Мои собственные действия продолжают повергать меня в ступор — я резко замираю на месте, дыхание застревает в горле. Быстрый взгляд на людей вокруг подтверждает мою догадку: хотя Вольфганг, уверена, даже не пытался скрыть свою личность, толпа игнорирует нас. Должно быть, он убедил их отвести взгляд.

Я сглатываю, но не поворачиваюсь. Вместо этого продолжаю следить за Константиной, которая наконец выбрала следующую жертву, взяв шипастый шар, усыпанный стразами, который лениво покачивается в её руке.

Одной рукой Вольфганг стаскивает шарф с моей головы, его дыхание горячим прикосновением опаляет мочку уха, и по моей шее бегут мурашки сладострастной дрожи. Он прижимает бедра ко мне, его твердая эрекция упирается в мою задницу, а ладони медленно, словно выжигая след, скользят вверх-вниз по облегающей юбке.

— Знаешь, — говорит он, пока его пальцы ласкают мои бедра, смещаясь к спине и находя молнию. — Я бы хотел, чтобы это ты стояла на коленях на той сцене, — его голос хриплый, но полный жара, пока он медленно расстегивает мою юбку. Мысль о том, что я позволяю ему трогать себя вот так, едва переносима.

Но мысль остановить его — еще невыносимее.

Сердце колотится в груди. Я чувствую, как становлюсь влажной, и клитор теперь пульсирует навязчивой, требовательной болью. Я не двигаюсь, крепко скрестив руки на груди, почти не признавая его присутствия, кроме едва уловимого движения бедрами, прижимающегося к его члену. Он прижимает меня к себе, его левая рука лежит на моём лобке, фиксируя положение, а правая проникает под пояс юбки, касаясь нижнего белья.

Его короткая борода щекочет мою чувствительную кожу, а губы всё ещё так близко к моему уху.

— Я бесчисленное количество раз представлял, как убиваю тебя, — стонет он и его член впивается в мои ягодицы. Он не теряет времени, его пальцы скользят под кружево, и он издает хриплый стон, почувствова, что я промокла. Я прикусываю губу, скрывая сдавленный звук, застрявший где-то в горле.

Мой взгляд все еще прикован к Константине. Она уже ударила своим оружием женщину по лицу и теперь хватает ее за волосы, поднимая рыдающую актрису на ноги, кровавая челюсть которой безвольно отвисает.

Вольфганг цокает языком, водя двумя пальцами вокруг моего клитора.

— Тебе совсем не стыдно, Кревкёр? — его рука опускается ниже, проводя пальцами по моей сочащейся влагой промежности. — Ты чего так жаждешь, а? — он вводит два пальца в мою киску, ладонь при этом давит на клитор, и я снова заглушаю стон. — Неужели меня?

Досада поднимается в груди, но ее мгновенно затмевает безудержная похоть. Я неспособна ясно мыслить, пока его пальцы умело входят и выходят, а он продолжает шептать в ухо свои горячие угрозы, и его член трется о мою задницу, словно ища собственного облегчения.

— Знаешь, — говорит он с вожделением в голосе, — я думал, что ничто не сравнится с мыслью увидеть, как ты умираешь.

Обхватив мою жемчужную сережку горячим ртом, он дергает ее с силой, и боль, смешанная с извращенной потребностью кончить от его прикосновений, заставляет дрожь пробежать по позвоночнику.

Мои глаза все еще прикованы к сцене. Женщина теперь представляет собой изуродованное месиво из порванной кожи и мышц, она мечется по сцене, пытаясь уползти от Константины, но прятаться ей негде.

Пальцы Вольфганга вновь скользят к моему клитору, влажные от моего возбуждения. Его губы возвращаются к раковине моего уха.

— А потом я увидел твой взгляд на то, — шепчет он, — как я отнимаю жизнь.

Медленные круги становятся жестче, и я чувствую, как начинаю срываться за край. Бедра сами подстраиваются под его движения; голова запрокидывается ему на плечо, ладони взмывают к его бедрам, острые ногти впиваются в ткань брюк и твердые мышцы под ней.

Я почти не могу дышать, едва могу сглотнуть.