У Александра перехватило дыхание.

– Откуда ты знаешь? – спросил он шепотом.

Саша вновь улыбнулся, словно упивался неведением принца, расстегнул пуговицы на жилете, затем на рубашке и распахнул ее. Продолговатые бледные шрамы были рассыпаны по груди и животу.

– Наши родители ходили в один сектантский кружок. Правда, у меня не такие страшные шрамы, как у тебя, они не болят и постепенно исчезают.

– Это ужасно. – Александру больше нечего было сказать, но Саша не ждал жалости:

– Пустяки.

– А что ты проверял?

Голос Саши стал тише:

– Ты не захочешь знать. Уверен, ты недоумевал, почему мама поступает так с тобой. Возможно, в минуты отчаяния ты даже думал, почему ты, а не Делинда.

Александр запахнул рубашку и отвел виноватый взгляд.

– А няня нанесла рану даже хуже.

– Да откуда ты знаешь? – Ясно различимое раздражение, нотки обреченности и обиды звучали в его голосе.

Саша встал у каминной полки.

– Я знаю, что у тебя долго была няня. И вот в день, когда ее многолетняя работа была окончена, ее находят с раздробленной головой. Никто бы и не подумал на тебя, но стоило немного поинтересоваться тем, что происходило в день ее смерти и позже, как все прояснилось: тебе заказали новый матрас. Я бы решил, что ничего особенного здесь нет, если бы не прошлое няни. Гетеросексуалам-женщинам тяжело, но ей пришлось еще тяжелее, ведь она была абсолютно одинока. А здесь последний шанс. Не буду вдаваться в подробности этого извращения, но мне совершенно ясно, что в тот день она как минимум приставала к тебе. Но такое жестокое убийство, из ненависти, безусловно, наталкивает на мысль, что она сделала с тобой нечто ужаснее. И ты убил ее. Я не могу винить тебя в этом. Это было страшное предательство, самый ее унизительный и разрушающий поступок. Я только не знаю, как ты заменил матрас так, что никто ничего не заподозрил. Нельзя тихо пронести такую махину. И тело. Один ты бы не смог его убрать, поэтому тебе помог Каспар.

Саша не походил на человека, который был бы сторонником правосудия. Выражение его лицо оставалось непроницаемым, но алые глаза смотрели на Александра с каплей жалости.

– Сжег, – признался Александр. – Я сказал Делинде, что обронил на матрас подсвечник, и тот загорелся. Материал качественный, но легко воспламеняющийся. Я сжег только ту часть, где была кровь. – Он не мог заставить себя замолчать. Слишком долго это снедало его. Неоднократно он хотел вновь заговорить об этом с Каспаром, но боялся, что лишь отпугнет его. И годами ядовитый груз разъедал его изнутри.

– Полегчало?

Александр кивнул. В горле застрял ком.

– Да, – он смахнул слезу, – она… Может, это прозвучит жестоко, но мне кажется, что она заслужила такую участь. Она… воспользовалась мной. Воспользовалась тем, что я из этих проклятых нимфае. Кто-то при ней обмолвился о том, что у них, помимо высокой чувствительности ко всему, еще и…

– Раннее половое созревание? – Саша говорил об этом просто, но Александру слышать о таком было стыдно. Он ожидал получить насмешку, но вместо этого увидел на лице германского принца неподдельное сочувствие.

– Это действительно ужасно. Ты в этом не виноват, как и в своей природе. Это все мужская болезнь. Она одарила большинство парней отклонениями. Но нимфае другие. Большая часть их особенностей исправима с помощью операции, которую тебе провели. Так что беда миновала.

Он собирался сказать это иначе. Грубо и без смягчений: «Хорошо, что лишние внутренние органы удаляют юношам еще в детстве, а иначе, если бы у тебя была связь с мужчиной, вы могли бы случайно зачать ребенка. А вот это настоящая катастрофа. Нимфае, конечно, ничем не отличаются от других парней, в том числе и внешне, но внутри у них все устроено по-особенному. Мужской организм не приспособлен к деторождению, так сложилось исторически, поэтому это резкое отклонение опасно. При зачатии перед тобой открывалось бы всего два пути: тебе пришлось бы сделать аборт или на седьмом месяце извлечь ребенка с помощью операции. Дотяни ты до девяти месяцев – умер бы от разрыва внутренних органов, ведь, как я и говорил ранее, мужской организм не приспособлен к деторождению, так что ребенок попросту задохнулся бы, перед этим убив тебя. Это смертельно опасное отклонение, хотя известны случаи, когда парни и мужчины все же производили на свет с помощью принципа семи месяцев совершенно здоровых детей. И все же большая часть из них была девочками. В любом случае этот ужасный риск все равно обошел тебя стороной, так что это уже не важно».

Но Саша удержался от такого ответа, предчувствуя, что и сам ужаснется не меньше Александра, если услышит такие слова от себя.

– Ты расскажешь о том, что я сделал? – Александр поднял на него равнодушный взгляд. – Поэтому пришел?

– Я пришел убедиться в твоем неведении, а не для того чтобы поиздеваться.

– О чем ты?

Саша развел руками.

– На то это и неведение. Но я все-таки скажу кое-что: беги от своей сестры. Она погубит тебя. Твое безволие – только начало. Уже скоро она попытается стравить нас. Попытается убить меня. А затем начнет войну.

– Что ты такое говоришь? – Александр встал с кресла с легкой дрожью.

– Ты спрашивал у нее о «Зазеркалье Нашей Реальности»?

– Да. Она сказала, что не знает…

– Она солгала. Она знает все.

Сомнения бушевали в Александре несколько секунд. Он уже успел понять, что германский принц не из лжецов. Единственное, что не давало ему принять услышанное, – слепая беспочвенная надежда и вера в относительность зла.

– Зачем ей война? – спросил он потерянно.

– По природе своей жадным и властным людям не нужны на то причины. Задайся вопросом, чего ты желаешь на самом деле.

Какой смысл чего-то желать, если ты знаешь, что оно недостижимо? Но и знание – сомнительная вещь, в неустойчивости которой Александр убедился всего за один разговор с Сашей.

– Я желаю уехать отсюда куда-нибудь далеко. Чтобы рядом был близкий мне человек. И я хочу узнать, кто убил маму.

Саша глубоко вздохнул.

– Даже после всего, что она сделала, ты будешь искать ее убийцу?

– Она моя мама, Саша. И она не была виновата в том, что стала такой. Разве тебе самому не хочется узнать, кто убил всех участников Съезда Мировых Лидеров?

– Мне достаточно той правды, которую я знаю. Из-за нее я был вынужден сидеть в своей комнате четыре года, а все остальное время родители прятали меня. Стеснялись моего врожденного слабоумия. Но в один миг все изменилось.

За восемьдесят лет бункер Рейхсбан сменил не одного хозяина и не одно назначение, и вот в 2031 году пережил свое последнее преображение, став частным музеем современного искусства. Внешне ничем непримечательное грязно-бежевое пятиэтажное здание со стенами толщиной два метра и ста двадцатью помещениями превратилось в царство минимализма и уже мало чем напоминало бомбоубежище времен Второй мировой.

Грандиозное перевоплощение исторического здания не обошло стороной короля и королеву, которые не только пригласили правителей Российской империи и их дочь Жанну, но и привели своего сына Сашу, предварительно, якобы в виде шутки, надев на его лицо детскую маску с кошачьей мордочкой. Ни на секунду они не отпускали его руку.

– Проходите, дамы и господа! – Новоиспеченная хозяйка, прославленный чудаковатый дизайнер Монелла, провела гостей в вестибюль. Нетронутый со времени последней продажи бункер оставался все таким же, разве что бетонный пол сменил паркет, а в конце зала по стенам ползали гигантские искусственные муравьи, словно сплетенные из пряжи.

Жанна взвизгнула, вцепившись в Сашу так, что тот едва не выронил мячик. Но принц был спокоен и мотал головой, словно пытаясь найти причину ее беспокойства.

– Ну что ты, милая, – махнула Монелла рукой. – Они не живые. Двигаются взад-вперед, но со стен не слезают. Здесь безопасно, вещей минимум. Не люблю захламление.