— Лучано у аппарата, — представился я.

— Лаки, это Мейер, — голос Лански звучал напряженно, но в нем слышалось возбуждение. — Ты…

— Я в курсе, — ответил я. — Все началось. Ты сейчас в офисе?

— В офисе, — подтвердил он. — Такого хаоса я никогда не видел. Люди сходят с ума, продают все подряд. Цены летят вниз как камень.

— Хорошо, — кивнул я, хотя он меня и не видел. — Не торопись. Пусть упадет еще ниже.

— Но Чарли… Тут творится ад. Прямо сейчас у здания биржи толпа, люди кричат, кто-то уже пытался выброситься из окна. Полиция еле держится. Боюсь, начнется бунт.

Я выдохнул. Да, так и должно быть. История повторялась, черный вторник. День, когда мир старой Америки окончательно рухнул, и закончилось бездумное потребление ревущих двадцатых.

— Мей, делай свою работу, — сказал я. — Жди падения на тридцать пунктов и закрывай. Вообще все закрывай. Так выжмешь максимум.

— Может быть, все-таки приедешь?

Я посмотрел на Гэй, которая так и была прикрыта одной лишь простыней. Нет, мне там определенно делать нечего.

— Нет, Мей, это ты у нас гений по цифрам. Просто закрой, когда все упадет на тридцать пунктов и все.

— Понял, — он выдохнул. Похоже, что ему просто не хотелось оставаться в офисе одному. Я-то все равно не мог ему больше ничем помочь. — Созвонимся позже.

Я положил телефон и обернулся. Гэй смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Тридцать пунктов это много? — спросила она. В котировках девушка явно не разбиралась.

— Это больше десяти процентов, — ответил я. — Очень много.

Она только прикрылась простыней сильнее, будто боялась. Я подошел к окну и выглянул наружу. Внизу, на Парк-авеню, машины, пешеходы, весь этот муравейник большого города. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что их мир рушится прямо сейчас. Кто-то из них через час узнает, что потерял все сбережения. Кто-то будет стоять на улице и не понимать, что делать дальше.

А я буду здесь, в теплом номере, с красивой женщиной, французским шампанским и кубинскими сигарами. И стану богаче на пару миллионов долларов. А в перспективе…

Жизнь несправедлива. Но я не мог ничем им помочь. Вообще ничем.

Я снова набрал дым в рот, выдохнул.

Гэй встала с кровати, обернулась простыней и подошла ко мне.

— Мне страшно, Чарли, — сказала она.

— Уж тебе точно нечего бояться, — я усмехнулся. — Вообще нечего.

— А тебе не страшно?

— Нет, — я покачал головой. — Все рухнет, но я на этом только заработаю.

Она встала рядом, посмотрела в окно, потом на меня.

— Я не создавал эту ситуацию, — пожал я плечами. — Биржа должна была рухнуть, слишком сильно надулся пузырь. Спекулянты, банкиры, жадные идиоты, которые покупали акции в кредит — они сами это устроили. Я просто понял это вовремя. Другим не повезло.

На самом деле не так. Я знал об этом, причем точно знал.

— Но ты же знал, — она смотрела на меня серьезно. — Мог предупредить.

Эх ты, глупышка.

— Кого? — я усмехнулся. — Кто бы мне поверил? Да меня на смех бы подняли. Нет, Гэй. Это было неизбежно.

Она помолчала, потом кивнула.

— Наверное, ты прав.

Я обнял ее одной рукой, притянул к себе. Она прижалась, и мы так постояли у окна несколько минут. Внизу жизнь продолжалась, машины ехали, люди шли. Но где-то там, на Уолл-стрит сейчас творится хаос похуже, чем тот, что я видел в четверг.

— Пойдем обратно в постель, — сказала она. — Раз уж ты никуда не едешь.

Гэй улыбнулась и потянула меня за руку. По пути я сунул сигару в пепельницу.

Мы вернулись в постель и начали второй за сегодня забег. Гэй была инициативной, и я не возражал. После того как мы закончили, она поцеловала меня в щеку и скатилась с кровати.

— Пойду в ванную, — сказала она. — Хочу принять душ.

Она направилась к двери, но споткнулась о край ковра и чуть не упала. Выругалась на чистом русском:

— Черт побери!

Я усмехнулся. Забавно слышать родную речь из уст танцовщицы с Бродвея. Она обернулась, заметила мою улыбку и чуть смутилась.

— Извини, — проговорила она. — Я иногда забываюсь.

— Ничего, — я покачал головой. — Мне нравится.

Она улыбнулась и скрылась за дверью ванной. Через секунду послышался шум воды. Я остался один в комнате, лежал на спине и смотрел в потолок. Потом встал, подошел к столику и налил себе виски из бутылки. Шампанского не хотелось, лучше выпить чего-нибудь покрепче. Сделал глоток, почувствовал жжение в горле.

Подошел к окну и выглянул наружу.

Странное чувство. С одной стороны, я понимал, что ничего не мог изменить. Даже если бы попытался предупредить — никто бы не поверил. С другой — все равно чувствовал себя немного мерзавцем. Зарабатывать на чужом горе всегда было делом сомнительным с моральной точки зрения.

Но мораль — это роскошь, которую могут себе позволить сытые и богатые. Я же должен был выживать. И если для этого нужно было использовать знание будущего — так тому и быть.

Я сделал еще глоток виски, затем вернулся к столику и взял потухшую сигару. Прикурил снова, прополоскал дымом рот. Потом подошел к радио и повернул ручку, переключая станции. Нашел что-то с музыкой — джаз, живой оркестр играл что-то быстрое и веселое. Луи Армстронг? Да вроде да. Он же сейчас как раз набирает популярность.

Слушать панические сводки не хотелось, лучше уж музыка.

Ну и что дальше? Первые пункты моего плана выполнены — перемирие Маранцано и игра на бирже. Деньги мы получим, это факт. Но что с ними делать? Нужно вкладывать. Причем, учитывать, что алкогольный бизнес скоро схлопнется, потому что в тридцать третьем отменят сухой закон. Нет, мы и так сможем поставлять бухло, уже практически легально и какие-то деньги заработаем. Но сверхприбыли уже не будет.

А от наркотиков и проституции я собирался держаться подальше. Недвижимость, наверное. И Вегас. Это игра вдолгую, но о ней забывать нельзя.

Из ванной донесся голос Гэй, она пела что-то на французском. У нее был приятный голос, чистый. Я улыбнулся. Хорошо, что она здесь. Одному было бы тоскливо сидеть в номере и ждать конца света. А еще лучше, что она русская.

Может быть, спродюссировать и ее карьеру? Вложить деньги? Пусть поет, становится известнее, заводит знакомства среди звезд и политиков. Может, когда и пригодится.

Посмотрим, может быть и так.

По радио заиграла новая мелодия, медленная и плавная, саксофон вел мелодию, а контрабас задавал ритм.

И несмотря на то, что все в стране летело к чертям, мне было удивительно спокойно.

— Все идет по плану… — не мелодично пропел я. — Все идет по плану…

Время было около четырех часов. Удивительно, но безделье не надоедало — напряжение последних дней складывалось. Да и в компании Гэй оказалось неожиданно интересно. Мы говорили. Она много рассказывала о себе, и ее, кажется, удивляло, с чего бы мне это вдруг стало интересно.

Родилась она в России, еще до революции, оттуда и знала русский, хотя и в иммиграции в ее семье продолжали общаться на нем, пока отец не умер. От революции они бежали в Турцию, где она и научилась танцевать, потом скитались по Европе. А в итоге приехали в Америку, ей тогда было шестнадцать.

Она даже успела побывать в браке, который ей был нужен, чтобы остаться в стране. Правда, брак этот продлился всего сорок восемь часов.

Она рассказывала о себе, а я слушал и думал о том, какими же удивительными были истории людей в это дикое время. В наше чаще всего, где родился, там и пригодился, там и пытаешься устроиться. А здесь… Настоящие авантюристы.

А в половину пятого снова зазвонил телефон. Я сразу же подошел к нему, поднял трубку, и не успел представиться, как услышал голос Мея.

— Чарли! Чарли, мы сделали это!

Но ликования в его голосе не было, он устал. Очень сильно устал. На него много навалилось в последнее время, я так понял. Тем более, что не все деньги, которые он поставил на игру на бирже были его.