Я вытянул ноги. Хорошо все-таки, пусть сиденья и непривычные, низковатые какие-то.

Послышался гул в трубах, а потом льющаяся вода.

— Винни, иди спать, — проговорил я охраннику.

— Но…

— Парень, тебе меня охранять еще несколько дней минимум. Будем спать по очереди, пока сидим здесь. Сейчас тут Мей и Док, пока мы тут, нас никто не тронет. Как я захочу спать, разбужу тебя. Не волнуйся.

— Это честь, мистер Лучано… — пробормотал он. Похоже, не ожидал этого.

— Иди-иди, парень, — кивнул Мей. — Мы пока присмотрим за нашим другом.

Парень повернулся и пошел в спальню, продолжая, тем не менее, держать в руках пистолет. Док достал из саквояжа металлические ножницы и принялся разрезать на мне бинты, и так пока не избавил от них.

— Тебе надо бы поменьше дергаться, — заметил он. — Швы на груди лопнули, разошлись. Да и все остальные… Зашиты, надо сказать, очень небрежно. Останутся шрамы.

Ну, это я и так знал.

— Надо было сразу обращаться ко мне, — сказал он.

— Не было возможности, — я улыбнулся. — Полицейский подобрал меня на Стейтен-Айленде. Куда повезли, туда повезли. Спасибо хоть, что кровь остановили. А если бы я не дергался, Док, то был бы уже мертв.

— Специфика вашей профессии, — кивнул еще.

— Еще что-то есть? — спросил я.

— Порезы на шее, на лице… — он как-то замялся, а потом все-таки продолжил. — Глаз, Чарли. Он теперь всегда будет полузакрыт. Они порезали тебе нерв, который за него отвечает.

Он наклонился и большим пальцем приподнял мне веко. Я только сейчас заметил, что да, что даже моргаю этим глазом я с большим трудом.

— Со временем, возможно, восстановишься, станет лучше, — сказал Док. — Но далеко не факт.

— Ладно, это не самое страшное, — я усмехнулся. — Я же Счастливчик, а не красавчик.

— Ну да, — Док снова стал рыться в своем саквояже. — С такими ранами выжить. Тебя не просто хотели убить, Чарли, они собирались преподать пример.

— Они пытали меня, — ответил я.

Он вынул стеклянную бутылку с резиновой пробкой, отщелкнул ее, и в помещении резко запахло спиртом. Намочил марлю и принялся промывать швы. Защипало так, что я даже поморщился, но это еще ничего. Когда будут зашивать, все будет гораздо хуже. Наживую же все, без анестезии.

— Могу сделать укол, — Док заметил, что я скалю зубы. — У меня есть морфин…

— Не надо, обойдусь, — я качнул головой.

Не хочу. Просто не хочу. Понимаю, что в некоторых случаях без обезболивающего не справиться, когда дело касается, скажем, огнестрельного ранения. И когда доктор ковыряется у тебя в животе, пытаясь достать пулю и зашить порванные кишки. Хотя в нынешнее время это, конечно, почти гарантированная смерть от перитонита. Потому что антибиотиков еще нет.

Лански смотрел на все это, и ничего не говорил. Нам нужно было обсудить дела, но делать это в присутствии левого человека точно не стоило. Конечно, он будет держать язык за зубами, но может ведь и сболтнуть.

Страх. Его отношение к нам держится на страхе. И на деньгах. На достаточно больших деньгах, им хорошо платят.

Но он боится Лански, потому что знает, что он может сделать. Самое малое — его клинику сожгут, если что-то пойдет не так. Просто какой-нибудь парень в дорогом костюме будет проходить мимо и бросит в окно бутылку с зажигательной смесью.

Кстати, еще один факт. Мы все привыкли называть бутылки с зажигательной смесью коктейлями Молотова. Мне так говорить нельзя ни в коем случае, это выдаст меня гарантированно. Потому что название это времен советско-финской войны, а здесь, в Америке, подозреваю, ни про какого Молотова еще ни сном, ни духом.

Нет, может и слышали что-нибудь. Но это название точно вызовет вопросы.

— Раны чистые, — заметил Док. — По крайней мере, те, кто их обрабатывал, знали свое дело.

— Это радует, Док, — сказал я. — Что дальше?

— Шов на груди придется сделать заново, — сказал он. — А потом перебинтую.

Он достал из саквояжа зажим, иглу, нити. Я подумал о том, что этой иглой наверняка зашивали уже не одного человека. Тут ведь все многоразовое. Даже шприцы не одноразовые, пластиковые, как те, к каким мы привыкли, а большие, стеклянные. И иглы у них зачастую тупые.

Как их обрабатывают, интересно? Погружают в раствор карболки? Или просто кипятят? Не знаю, очень надеюсь, что ничего не подхвачу. История уже разошлась с реальностью, скорее всего.

Он вдел нить в иглу, потом в зажим, присел и принялся зашивать рану. Я зашипел. Оказалось неожиданно больно.

— Может все-таки укол? — спросил он.

— Соглашайся, Чарли, — сказал Лански. — Заодно и спать крепче будешь.

— Нет, — я покачал головой. — Я потерплю. Нам еще дела обсуждать с тобой, нужна трезвая голова.

— Знал бы, что так будет, захватил бы с собой что-нибудь выпить, — он усмехнулся.

Да, кстати. Алкоголь — это ведь тоже анестезия. И сейчас это наверняка подошло бы. Хотя он расширяет сосуды, и кровь течет гораздо активнее.

Док работал молча, я сидел, сжимая зубы, чтобы не показывать боль. Шов еще, зараза, лопнул на всем его протяжении, с мясом. Так что придется потерпеть.

Наконец он закончил, отошел на шаг, посмотрел, как будто любовался своим творением.

— А теперь бинты, — сказал он.

Вытащил из того же саквояжа, и принялся бинтовать. Тут закончил уже совсем скоро, рука явно была набита.

— Док, вас довезут, — проговорил Лански. — Где машина, вы знаете. Спасибо вам, и вот.

Он протянул ему несколько купюр. Судя по изображению Бенджамина Франклина, это были сотенные. Ну да, доктора берут дорого, потому что их немного, а услуги нарасхват.

Хотя тут деньги не только за работу, но и за молчание. Об этом тоже стоит помнить. Это мы связаны правилами омерты, но не врачи. Хотя они официально не вправе распространять сведения о здоровье. Когда это не касается полицейских расследований.

Но к нему и не пойдут. Полицейские никогда не узнают, что это он обрабатывал мне раны.

Хотя, память Чарли подсказывает, что они больше промышляют абортами. Сейчас пусть и эмансипация, и женщинам даже дали право голосовать, принцип «мое тело — мое дело» еще не работает. И аборты запрещены, полностью.

Но нам закон не писан. А лишних детей никому не надо. Но я вроде был осторожен, и Гэй ни разу к такому врачу водить не приходилось. А сейчас, со своими знаниями о менструальных циклах, и прочем, вероятность, что это случится, стала гораздо меньше.

Вместе они дошли до выхода из квартиры, а потом Лански запер дверь. Вернулся, взял стул и уселся напротив меня.

— Ну, — сказал он. — И что думаешь делать?

— Мы ударим в ответ, Мей, — сказал я. — Что еще остается.

— Хочешь убить Маранцано? — спросил он. — Джо-босс не одобрит. Пока что между нами мир.

— А что? — усмехнулся я. — Купим у наших друзей из береговой охраны Томпсоны, и вломимся к нему в офис в Среднем Манхеттене. Мы же все знаем, где он. Он еще там и агентство по недвижимости открыл.

— Ты серьезно? — он прищурил глаза.

— Нет, — я качнул головой. — Мы до него не дотянемся. Пока. Его слишком хорошо охраняют, да и вообще. Я не хочу бить по нему сейчас, я хочу просто показать, что тоже могу ударить. По исполнителям.

— То есть ты знаешь, кто это?

— Одного знаю, еще с позавчера. Ник Капуцци.

— А, Ник, — он хмыкнул. — Ну да, слышал о нем. Держит игровые автоматы в Бруклине. Я слышал, дела у него идут не очень хорошо. Его босс им недоволен.

— По-видимому, поэтому он и подписался под это дело, — ответил я. — Хотел поправить дела. Паскуда.

— Вообще, я его понимаю, — усмехнулся Мей. — Он понимает, что ты опасен. А с этими твоими…

— Два раза, Мей, — сказал я. — Два гребаных раза он попытался убить меня. Во второй раз в больнице, причем в этот раз они решили действовать наверняка. И не просто убить, а оставить послание. Нет, можешь мне поверить, я это так не оставлю.

И я в действительности начал злиться. Неожиданно для самого себя.